Виктор

От чувственно отзывающейся на каждое действие девушки едва не рычу, едва не бросаю ее на стол, а она отвечает соблазнительно жадно. До хруста в шее запрокидывает голову назад, открывается, встречает со сметающей все сомнения честностью первого желания.

Стройные ноги обнимают торс, в голове одна за одной мелькают картинки Василисы, заходящейся вдохами-выдохами подо мной и на мне. Или прижатой к столу, стене, шкафам. Сладко-свежий аромат дурманит мозг, горячая потребность оказаться внутри вяжет вены в крепкие узлы, сгущает кровь, гонит ее потоки к ноющему члену. Болезненный стояк.

Василиса вырывает полы рубашки из брюк. Торопливо, заплетаясь в собственных пальцах, расстегивает последние пуговицы. И как-то по-особенному нежно, трогательно ведет ладонями по груди и плечам – готов вжиматься в эти руки, требуя еще и еще.

Ее стон. А в груди все рвет и мечет, отзывается, словно на команду умелого дрессировщика.

И все, что еще сдерживает – проклятый страх, корнями вросший в душу. Страх того, что утром она пожалеет. Пожалеет о том, что ее первый раз произошел в пыльном клоповнике из-за неподдающегося контролю порыва.

Меньше всего на свете я желал бы разочаровать ее. Восхищение, что каждый раз плескалось на дне зеленых глаз, незаметно стало чертовой потребностью. Одним из тех крючков, на которые клюнул. Да черт! Ее открытость, честность, оголенные эмоции, упрямство, сладость и нежность – все в ней создано для меня.

Снова и снова целую. Висок, щеку, скулу с синяком, подбородок, губы и шею – каждый миллиметр кожи. Скольжу по спине и бокам, останавливаясь у границ то джинс, то лифчика. Не перешагиваю их. Ее влажные ладони опускаются с груди к животу, пальцы очерчивают пресс, отчего мышцы напрягаются. Член дергается, и я почти со злостью рывком вжимаю Василису в собственное тело. Из последних сил заставляю себя оторваться от ее рта. Иначе все закончится поревом на хлипком столе или протертом старом кресле.

Надо, бл*, притормозить.

Потому что наконец-то снова хочется по-человечески. Впервые за пять лет.

Её пальцы уже ложатся на пряжку ремня. Хватаю запястья. С силой сжимаю в кулаке ее руки. Закрываю глаза.

– Почему… ты?.. – Она сглатывает. Голос дрожит и дерет её горло. Каждый короткий вдох у моего рта провоцирует на продолжение. – Что-то не так? Со мной?

Довел девчонку.

Нет, я планировал что-то такое, но не планировал трахаться именно здесь. Вообще не ожидал, что она настолько горячая.

Пульсация от неудовлетворенного желания в животе. В мозгах. Скрученное напряжение, вырывающееся из груди шумным выдохом.

Открываю глаза. Встречаюсь с её – почти чёрными. У самого дыхание ни к черту, сам хватаю воздух короткими глотками, голос хрипит в глотке, а Василиса и вовсе дрожит в моих руках. Господи, мы несемся друг к другу со скоростью экспресса.

Втянув побольше воздуха в легкие, пытаюсь успокоить взбесившуюся кровь.

– Давай-ка… снизим градусы. – Отпускаю ее руки, нежно дотрагиваюсь до синяка на скуле костяшками пальцев. – Для первого раза…

– Ну почему? – Бедра еще сильнее сжимают меня. Глаза блестят ярче звезд даже в темноте. – Если дело в Кае… Если тебе неприятно… у нас ничего… совсем ничего не было!

Если дело в Кае.

От ее слов сжимается сердце.

Мягко касаюсь раскрасневшейся щеки губами. Уголка ее губ. Ловлю тепло беззвучного выдоха. Да бл*! Я же не это собирался сделать. Снова отстраняюсь на несколько сантиметров.

– Во-первых, – одной ладонью придерживаю ее поясницу, пальцами другой обхватываю подбородок, – не говори глупости. Даже если бы и было, я бы не… Это ни на что не влияет, ясно? Во-вторых…

Облизнув пересохшие губы, Василиса делает глубокий вдох и выпаливает:

– У меня вообще ни с кем еще!

– Я знаю. – Пальцы с подбородка скользят выше, очерчивая овал лица. Указательным легко стучу пару раз по виску и улыбаюсь.

– Подумай, Василиса. Ты уверена, что хочешь сейчас? Здесь? Только думай головой. Всегда.

И тут же пальцами пробегаюсь по шее и ключицам, к груди, к ложбинке под водолазкой, не касаясь манящих полушарий. К сердцу.

– Чтобы не происходило здесь. – Слежу за собственной рукой на ее теле. А она задерживает дыхание.

– И здесь. – Мои пальцы опускаются ниже. Бегут по дрожащему животу, останавливаясь у пуговицы на джинсах. Поддевают пояс.

Сглатываю вязкую слюну, чувствуя, как сильно ей хочется свести ноги, как бедра дрожат. Дыхание возвращается к сбитому ритму. Пальцы сводит от желания расстегнуть чертову молнию, скользнуть под белье, поиметь её хотя бы рукой и сорвать с искусанных губ настоящий стон. Но заставляю себя если не убрать руку, то вернуть взгляд к ее глазам.

– Это все – мимолётное. Все чувства – переменная. Помнишь? – Закрываю глаза и прижимаюсь взмокшим лбом к ее лбу, трусь. – Вот тут. Самые здравые решения. В голове, Василиса.

Девичьи ладони ложатся на мои щеки. Василиса шепчет прямо в губы, но, клянусь, ее шепот громче и откровеннее любого признания, что я слышал.

– Такой умный, а такой глупый! Как ты не видишь?! Я ловлю каждое твое слово. Каждый взгляд на себе. Мне кажется, будто я знаю тебя всю жизнь, когда ты подходишь, я… У меня голова кружится, и… Знаешь, как это сложно? Смотреть свысока всю жизнь на тех, кто по щелчку пальца меняет мужчин, и вдруг оказаться на этом месте! Понимать, что я ничего не могу с собой сделать, что меня тянет, как магнитом, к старшему брату парня, с которым я рассталась пару дней назад. Знать, что в твоих глазах я, наверное, уже упала ниже плинтуса…

Ее откровения вмиг стирают все страхи, сомнения, мысли. Все мысли исчезают, растворяются в горячей сбивчивой речи, во влажных от волнения ладонях на щеках.

– Василиса.

Остается лишь эта девушка.

Секунда – оторваться от ее тела.

Вторая – сбросить с себя рубашку.

Третья – сдернуть с нее водолазку и поддеть застежку лифчика. А она послушно вскидывает руки вверх, позволяя избавить себя от одежды.

Прижаться губами к солоновато-сладкой коже меж ключиц. Рывком снять ее со стола. Поцелуями спускаться ниже, с каждым сантиметром все больше веря в последнюю здравую мысль этой ночью.

Ты нужна мне. Ты – моя.

Василиса

От того, как правильно мужские пальцы ласкают затвердевшие горошины сосков, как руки накрывают и по-хозяйски сжимают грудь из горла вырываются чувственные всхлипы наслаждения.

Выгибаюсь навстречу сводящим с ума пальцам и языку, поочерёдно обводящему ареолы. Навстречу губам, втягивающим, прикусывающим, ласкающим грудь. Таю, плавлюсь, теку, теряюсь в нем.

Сердце переворачивается, все внутри нетерпеливо пульсирует, стоит поцелуям спуститься к дрожащему животу, а рукам смять ягодицы. Витя опускается на колени.

– Не верю, что ты здесь.

Пальцы ловко расправляются с пуговицей и молнией на джинсах, и, когда он дергает остатки одежды вниз, смущение убивает. Холодный воздух щекочет распаленную до предела кожу, крупные мурашки бегут от шеи до пяток. Кончики его пальцев невесомо касаются щиколоток, легко, точно обрисовывая силуэт, пробегаются вверх по голеням, ласково гладят кожу под коленками, и приоткрытым ртом он прижимается прямо к моему бедру.

– Что ты… де… хоч…

Влажный язык щекочет кожу – слышу осипший голос как из-под толщи воды.

– Чуть шире. – И от осознания, что именно он хочет сделать, бросает в жар, холод, и снова жар. Бедра хочется одновременно сжать и развести шире, тяжесть и пустота между ног почти болезненны, а его пальцы ласково скользят по внутренней поверхности бедра.

Я умру прямо сейчас, наверное.

– Вот так. Молодец. – Шепот у ноющего живота сводит с ума, слова оседают на коже теплым выдохом, а капли желания точно блестят на коже бедер. Он видит… Видит, как сильно я хочу его.

– Ах! —Теплая ладонь ныряет между ног, подушечки пальцев невесомо проходятся по мокрой коже, раздвигая припухшие складки, легко поглаживая, отчего меня просто колотит. Я не умею играть в такие игры.

– С ума сойти. Я и не думал, что ты настолько хочешь. – Еще один поцелуй ниже живота, ещё один мой громкий всхлип и его тихое «расслабься».

Это не передать словами, но не смотря на игру, какой же свободной, красивой, желанной, особенной чувствую себя в эти минуты. Слабой и сильной одновременно. И пусть сейчас он у моих ног, я бесповоротно покоренной этим талантливым, рассудительным, непохожим на всех знакомых парней мужчиной.

– Встань на носки.

Ноги трясутся, я упираюсь ладонями в стол за спиной. Поцелуями Витя подбирается к выступающей сначала к одной тазовой косточке, потом к другой. Палец легко проникает внутрь, растягивая и заполняя, принося небольшое облегчение. И так легко скользит. Это совсем не больно.

Вверх и вниз, медленно, мягко. Я сама поднимаюсь, опускаюсь и снова поднимаюсь на носки, насаживаясь на его руку. Сама ещё больше развожу ноги, и теперь он с каждым движением руки проникает глубже. Растягивая сильнее, раздразнивая, обещая.

– А ты, оказывается, такая послушная, когда хочешь, – он усмехается, но черт! Как же это всё… Ещё сильнее заводит.

Медовые, тягучие движения. Влажные рисунки языком на бедре, нежные проникновения – тело покрывается мурашками, дрожит и горит. Животом чувствую щекотные прикосновения его волос. И прикосновение языка к клитору пронзает самым сильным разрядом тока.

Лавина нахлынувших чувств грозит раздавить – я всхлипываю, хватаю воздух рваными вдохами, а он не останавливается. Быстрее проникает одним пальцем, быстрее ласкает языком клитор. Это похоже на удары по самой чувствительной точке на теле. Подхватывает одну ногу под коленом, закидывает к себе на плечо, прижимается теснее, – крупная дрожь напряжения сводит бедра. Становится совсем мокро и жарко, невыносимо приятно.

Тело сводит, скручивает от напряжения, мышцы горят, пульсация вокруг его пальца достигает пика, удары языка отдаются по тугой пружине в животе, и напряжение дорастает до невозможности. Взрыв оргазма одним ударом выбивает душу из тела. Мышцы расслабляются. И я дрейфую в невесомости.

Смутно понимаю, что Витя ловит меня и сажает на стол. Чувствую поцелуй в висок, кажется, что-то бормочу, что-то важное говорю ему, пока он укладывает меня на стол.

Живот и бёдра, коленки и щиколотки. Коленки и бёдра, живот и грудь.

Вереница расцветающих следов страсти на моей коже. Отпечатки его рук и губ. И запах секса на двоих. Пряный, тягучий, густой. Соленый и сладкий одновременно.

Выгибаюсь дугой, трусь о его пах, чувствуя на клиторе круговые движения его пальца. Снова заведенная до предела. То, что было, было прекрасно, но он нужен мне так, как мужчина нужен женщине. Хочу почувствовать, как он сделает тоже самое членом.

Сбивчиво шепчу, прошу, всхлипываю и умоляю.

– Я мог бы слушать тебя всю ночь. Мог бы стоять на коленях всю ночь, подводя тебя к этой границе, но не давая шагнуть вниз. Но ты так сладко просишь, милая.

Звук расстегивающегося ремня и шорох брюк. Шершавый стол под моими лопатками и звуки сладких поцелуев в тишине пустого здания.

Он делает это так же мягко и неторопливо, как и все этой ночью. Входит невозможно медленно, плавно, давая прочувствовать каждый миллиметр твердой, раздвигающей складки плоти. Смакуя каждую секунду близости, тесноту и тугой жар, скручивающий его внутри моего тела. Слышу, как сглатывает, когда головка упирается в девственную преграду. Мои бедра дергаются навстречу – Витя рывком подается вперед.

И оба замираем, оглушенные ощущением единения.

Мы – одно. И ближе невозможно.

Это произошло легко, быстро и… так, будто ни с кем другим этого быть не могло.

Приподнимаюсь на локтях – он тут же подтягивает к себе, не выходя. Мои руки ложатся на его плечи.

– Мне… даже не больно? – Наверное, я смотрю на него влюбленно. И глаза говорят сейчас больше, чем все в мире слова.

– Так и должно быть. – Шепчет, когда трусь носом о его нос, скрещиваю ступни за его спиной, подталкивая начать движения.

Крепко, но бережно Витя держит мои бёдра навесу. И я растворяюсь в нарастающем темпе. В учащенном дыхании на двоих. В собственном наслаждении на грани беспамятства, с которым отдаю всю себя без остатка.

Стол жалобно скрипит.

Комната наполняется характерными звуками влажных шлепков.

Приоткрытом ртом провожу по его шее, ловя кончиком языка соленую каплю пота. Волосы растрепались, громкие всхлипы перемежаются с его шумным дыханием, ногти царапают его спину, на бедрах точно останутся лиловые следы его рук. С каждым проникновением член касается очень чувствительной точки внутри, или мне все это кажется, но от ощущения его в себе и на себе, я растворяюсь.

И среди запутавшегося дыхания, вспотевших тел и такого правильного ритма дикое напряжение в животе снова достигает пика. И Витя замедляется.

А потом все повторяется снова.

Он подводит нас к вершине наслаждения, но не дает сорваться в полете. С ума схожу, еложу дрожащими бёдрами, с силой впиваюсь ногтями в его лопатки и пытаюсь не позволить продолжать пытку, шепчу просьбы не останавливаться.

– Клянусь… Ты так просишь, что это гребаный фетиш.

Вспотевшим лбом прижимается к моему лбу, и мы с похожей на одержимость потребностью стремимся друг к другу. Острое наслаждение пронзает, когда Витя, больше не сдерживаясь, вбивается сильнее, почти до боли, до стиснутых зубов, до ощущения, что я просто не смогу принять еще глубже, что это слишком. И тьма поглощает. Срываюсь в полете, кончаю с его именем на губах, с каменной плотью внутри, с зубами на моей шее, с запахом, впитавшимся в кожу. С ним. Внутривенно.

—–♡–

За окном черничные сумерки осенней ночи. Мы так и не уехали из школы.

Водолазка заменила полотенце. Он накинул на меня свою рубашку, сгреб в охапку и усадил в кресло. Посадил на себя. Мой бок прижат к его груди, а голова лежит на плече.

Мы сидим так долго. Пальцами черчу узор линий тату на его груди, чувствую приятную слабость и негу, легкую боль в животе и такое окрыляющее счастье, что тайком смаргиваю слезинки. А ему, кажется, произошедшего мало: ленивые поцелуи, пальцы в моих волосах, поглаживания бедер, шепот ни о чем и обо всем.

Разговаривать с ним интересно. Захватывающе. А еще я и представить не могла, что этот холодный и эгоистичный на первый взгляд мужчина настолько тактильный. Чувствую, что желанна даже после случившегося. Тянусь к его шее, прижимаюсь губами и оставляю крошечный поцелуй, от которого он тут же сжимает мое бедро.

– Мы отсюда точно не уедем, если сделаешь так еще раз.

– Угу… – Игриво щекочу языком ямочку около уха, упираюсь ладонями в его грудь, пересаживаюсь на бедра, седлая. И как-то неудачно притираюсь промежностью и животом к нему. Со стоном чуть горблюсь.

– Больно? – Теплая ладонь ложится на низ моего живота.

– Немного. Тянет чуть-чуть.

Это странно, но я могла бы сказать, что от его тепла мне правда лучше. Как там говорят чудаки? Обмен энергиями, Инь и Ян, вот это вот все? Кажется, даже такой скептик, как я, чувствует что-то неуловимое и необъяснимое в соединении мужского и женского.

– Скоро пройдет. – Серые глаза блестят, губы расплываются в хитрой улыбке. – Но кому-то нужно угомониться на сегодня.

– Не хочу уходить.

Не хочу прощаться. Не дает покоя мысль о том, что осталось всего две недели сентября. А что дальше – пока неизвестно. Но так не хочется в этот момент затрагивать тему будущего. Хочется наслаждаться каждой минутой настоящего.

– Никто и не собирался. Необязательно трахаться без остановки, чтобы быть вместе. Хотя… – Он кладет ладонь на мой затылок и притягивает к себе. Языки переплетаются сразу же, но в этот раз никаких укусов. Неторопливость, нежность, дразнящие касания и скольжения. Чувствую, как поднимается его грудь при дыхании, как напрягается пресс, как он снова возбуждается. Бедра сами делают это движение.

Витя мягко тормозит и с искрящимся весельем смотрит на меня.

– Хотя? – Улыбаюсь в ответ, разглаживая морщинки на лбу, очерчивая скульптурные скулы и линию подбородка.

– Останемся, пока ты не заснешь.

– А потом?

– Суп с котом. Потом отвезу тебя домой и спать уложу.

Игриво вскидываю брови, на что он криво усмехается и легко шлепает по заднице.

– Нет, Василиса. Заверну в одеяло и заставлю спать.

– Я бы за этим понаблюдала, но не хочу спать.

– Мм. Конечно.

– Правда, не хочу.

– А что хочешь? За исключением само собой разумеющегося. – Его скользящий по моим губам большой палец не способствует успокоению.

– Виктор Александрович! Вы противоречите себе и абсолютно не помогаете мне отвлечься. Я и так уже вся… – Взгляд падает на мольберт в паре шагов от кресла. – А вообще, есть у меня идея.

Слезаю с его коленей. И, оглядываясь на ухмыляющегося мужчину, с наслаждением наблюдающего за шоу, дефилирую к мольберту. Надеюсь, что выгляжу секси, а не как картошка.

– Ну и что хочешь нарисовать?

На мгновение притворяюсь задумчивой. Смотрю на пустой белоснежный лист, картинно морщу нос, щурюсь, подношу край кисти к губам и делаю вид, что невероятно озадачена вопросом. А уже в следующий миг, вскидывая взгляд на него, звонко отвечаю:

– Тебя!

О, его лицо в этот момент надо видеть!

Первый в этот вечер глоток настойки после моего радостного «тебя», видимо, застревает в горле, и он, откашливаясь, ставит лафитник на поднос.

– Меня? На тебя что, пары настоек так действуют?

– Ты бы видел выражение своего лица! Будто я призналась в убийстве всего в мире искусства! Или это из-за «легкого ликера»?

– Кто бы говорил, милая.

– Какой ты, оказывается, зануда. Я не пила. Один крошечный глоточек всего. Для получения экспириенса.

– Ну-ну. Экспириенс, видимо, удался. Твои щеки ярче вон того марокканского ковра.

– Ты сейчас занудствуешь, потому что боишься, что я тебе рога пририсую. Но так и быть. Не буду тебя рисовать. И только потому, что мне стыдно опозориться перед Иваном Сергеевичем. Его хватит инфаркт, если он завтра увидит мою попытку изобразить человека. А в особенности человека, которым он дорожит. А ещё, чтоб ты знал. Ликер к щекам отношения не имеет. И ещё…

«Ещё» остается только в мыслях, потому что Бестужев поднимается с кресла и в два шага оказывается рядом. Так близко, что можно рассмотреть искрящееся, подобно звездам, веселье на дне агатовых зрачков.

– Так что рисуем, Василиса?

Наверное, все же ликер был чуть крепче, чем мне показалось, потому что мозг отключается в тот момент, когда с языка срывается первое, что приходит в голову.

– Тыквы.

– Что?

– Хочу нарисовать тыквы. Как на картинках. Акварелью.

– Ты променяла меня на тыквы? Отлично. Это просто… Ты невероятная! Тыквы, так тыквы. Поворачивайся лицом к мольберту. И возьми карандаш, а не кисть.

Неужели?..

С трепетом в сердце разворачиваюсь. Витя одной рукой обнимает со спины, чуть поглаживая живот под рубашкой. Упирается подбородком в мое плечо и шепчет:

– Начинай. Только не дави на грифель.

И я рисую нам открытку, от которой пахнет осенью. Оранжевыми тыквами, пожухлой листвой и сладким кофе. Сначала мой художник просто смотрит. Дает советы. Его руки лежат на моем животе. Но когда держу в руках уже не карандаш, а кисть, когда сомневаюсь, какой цвет выбрать, чтобы добавить тень, углубить сказочную тыкву, придать ей объём – его пальцы ложатся на мои. Он шепчет называния цветов. «Тициановый». «Карминовый». «Сапфировый». И управляя моей рукой дорисовывает незамысловатую картину осени.