Виктор

Свежий ветер приносит с собой аромат мокрой земли, вечернего солнца и безграничной далекой свободы. Пленяет взгляд синева необъятной акватории Финского залива. Дремлют корабли величественного морфлота.

С крыши худшколы открывается потрясающий вид на порт Кронштадт. Неповторимый и единственный в своем роде: в последние годы почти все входы на крыши зданий острова заперты на замки.

Время здесь течет не так, как в остальном мире. Бег замедляется, и ты словно замедляешься вместе с ним, получая возможность вырваться из бесконечной крысиной гонки и осознать истинно важные вещи.

Евграфьев в клетчатом плотном пиджаке и сером берете не торопясь подходит и садится рядом на металлический скат. Предлагает закурить. Обычные – все те же, что и пять, семь, десять лет назад, – сигареты.

Впервые лет за пять-шесть соглашаюсь.

Видимо, «бывших» все же не бывает. Сигарета привычно ложится между пальцами. Щелчок зажигалки. Затяжка. Мы оба выпускаем облака сизого дыма.

Вкус тоже ничуть не изменился. Дерьмовый, горький, едкий.

– Иван Сергеевич, вам же вообще-то нельзя. – Глядя, как художник с наслаждением затягивается, прищуриваюсь. – Часто рекомендации врачей игнорируете?

– Мне шестьдесят семь, Вить. Старость и так несладкая. А когда такая, как у меня, особенно. Так к чему уж бросать? Напротив. Пилюлю хочется подсластить.

Слова учителя горькие, но неотвратимые.

– Что с тобой происходит? – А его вопрос требует ответа, признавать который я напрочь отказываюсь. Отказывался – так правильнее.

Сегодня днем я сказал Василисе: то, что происходит между нами – исключительно страсть. Совпали на химическом уровне, и вот уже двоих неумолимо тянет друг к другу.

Желание, присущее даже животным. Ничего романтичного или прекрасного в этом нет.

Только вот минуту назад я сделал то, что обычное физическое влечение не предполагает от слова совсем. Я действительно захотел помочь. Захотел закопаться в чертежах и провести десятки часов с переносом их в нормальные документы, найти людей из комиссии, которые могут подергать за нужные ниточки и выбить-таки этот грант.

Хочется сделать что-то для нее.

Нравится, когда она смотрит с восхищением. Когда видит во мне кого-то, кем я вечно пытался стать, но казалось, что так и не стал. Не дотянул. И только рядом с ней словно… Нет, даже не получаю второй шанс или очередную попытку.

Сегодня с Василисой Никольской я испытал новое чувство.

Будто я уже в той самой точке «Б». И больше не нужно строить мост от пресловутой «А». Словно все уже сложилось. И я могу быть счастлив ни когда-то еще, когда закрою очередную сделку или проект. Не так, как раньше: когда Аля закончит универ или когда мы поженимся. Просто прямо сейчас. Когда мы рядом.

Вместе.

Осознание, когда Василиса заявила, что я не хочу «замечать очевидного», накрыло, долбануло по голове с такой силой, что череп едва не раскололся.

– Все хорошо. – С непривычки от особо долгой затяжки горло сушит. – Голову вышел проветрить.

Легкий ветерок ласкает кожу. Подставляю порыву лицо, закрываю глаза, затягиваюсь еще раз. Сколько лет не сидел на этой крыше и не курил вот так, как обычный беззаботный подросток.

– Ты зачем девочку-то привез?

Василиса.

Имя в голове звучит собственным голосом. Имя рисует хризолитовые сверкающие глаза и хитрую улыбку.

– Не знаю.

– Знаешь. Вот не ври, Витя. Знаешь.

Хмыкаю, но никак не комментирует слова Евграфьева.

Конечно, знаю. Точнее, узнал вот только что. Разобрался в собственной мешанине чувств. Однако вопрос все еще актуален.

Что делать?

Только в бульварном дешевом романе громкие обещания и красивые слова могут выглядеть хоть сколько-то серьезно. Такие романчики извращают души и мысли, заставляют верить в сказки. В истории, где… О, боже! Вот она бросает ради него отца и дело всей жизни! Или где он ради нее несется на белом коне сражаться с призраками и демонами и вырывает зубами «долго и счастливо»! Свадьба. Дети. Хэппи энд. И что там после этого «энда»?

Безвкусная глупая пошлятина, далекая от жизни. От связывающих по рукам и ногам обязательств. От дилемм выбора. От сложности человеческой судьбы. Но в которую вдруг захотелось поверить. Сделать прямо так. Бросить все и улететь на край света. Точнее, далекую деревушку, где стоит ее шато.

И просто строить его заново.

Просыпаться по утрам под лучами южного солнца. Собственными руками не бить сонно по кнопкам клавиатуры ноутбука, а проверять, просохла ли штукатурка. В уровень ли выведены углы. Без сотни звонков за день, без десятков сообщений «Клиенты хотят внести правки в задание», без очередного «Нужно разработать новый сеттинг для игры, но у нас нет даже концепта, вы же можете со слов?».

А еще… Еще хочется сказать вслух одну важную вещь.

– Кир вышел. Видимо, давно.

– Уверен?

Сигарета тлеет. Бычок летит под подошву ботинка.

– Да. Кай с ним спутался. И я сам машину видел.

– Кай-Кай… Эх… Так и не повзрослел, значит. – Вздыхая, Иван Сергеевич тяжело кашляет. А откашлявшись, продолжает: – Ты тогда все правильно сделал. Не переживай.

– Да что вы? Если б сделал правильно, галереи не было бы. А все остальное – оправдания для бедных. Хотел же все закончить до его выхода, но, как оказалось, опоздал на пару лет. Внезапный сюрприз.

Сюрприз, мать его.

– А сейчас что хочешь?

– У меня в кармане пригласительные от Агнессы на нужный мне ужин. – Голос звучит холодно и отстраненно. Спокойно и бесстрастно. – Заполучить покупателя – дело техники. Обратный билет тоже куплен. Контракт в Берлине до июня. Визу в Штаты оформляю. Приглашение перевестись руководителем в главный офис поступило еще три месяца назад.

И все это строго по плану. Все складывается так, как хотел.

Хотел. Но не хочу сейчас.

Вот что бывает, когда в дело вмешиваются чувства. Карусель желаний разгоняется до бешенной скорости. Жизнь решает, что ей необходима ломка до основания. До крошева.

Но не на любом фундаменте после можно что-то построить.

– А ты так и не ответил на вопрос. Америка, машина стоимостью в хорошенькую квартиру. Виктор Александрович… Этот твой… – Художник опять вздыхает и посильнее запахивает пиджачок. – Я уж и не понимаю, кто ты. Точно не Витя. Александр Бестужев в тебе, видать, возродился.

– Продавец высокотехнологичного дерьма. Владелец проклятой галереи, которую сжечь впору. Вот кто я. – Плевки, а не слова, вылетают изо рта.

Злость вперемешку с горечью – просто вкус дрянных Евграфьевских сигарет.

– Привычки поменял. Страны. Себя. А ты сам-то хоть счастлив, Виктор Александрович? Оно-то знаешь как… Нам все твердят и твердят, что такие вот как ты – самые счастливые… Пример детям. А оно так-то? На деле?

И в тишине засыпающего крошечного города, в тишине – ведь ответ от меня так и не последовал – голос художника звучит приговором.

– Вот что тебе скажу. Отец твой и я – одного поля ягоды. Разве что он умел зарабатывать работой, а я работой только жить умел. И по девкам кутить мог. Муз все искал. Но кончим мы одинаково. Может, это у всех у нас судьба такая. Может – нет. Я все нагуляться не мог… Сашка все идеальную девицу найти не мог… От Настасьи вон так и не добился той самой… идеальности, понимаешь ли. И ты хочешь так же?

– Иван Сергеевич, давайте не будем.

– Нет-нет. Ты уж меня послушай. Не хочешь, да? А ты уже… уже летишь за нами. Ты сам себя похоронил. Похоронил в этой своей вине, злости, обиде, боли… Заупокойную в храме отстоял. Без поминок ушел. И что? Каково оно? Теперь к самому себе возвращаться-то?

И тишина.

Молчаливая. Нерушимая. Страшная тишина.

У меня нет ответов на вопросы. Но они и не нужны Ивану Сергеевичу. Они нужны только мне. Так же нужны, как и ключи, которые вкладывает в мою руку старый художник, говоря, что ему пора уж домой: Рокса кормить.

—–♡–

Быстрые шаги. Скрип. Тяжелые ботинки давят на старые доски. Лечу с третьего этажа на второй. В коридорах стремительно темнеет. А я жажду объясниться с ней.

Нет, не так. Больше нет смысла прятаться за фальшиво-удобные мысли. Я жажду не объясниться, а просто быть.

Быть с ней.

Во рту – горько-гвоздичное послевкусие. Я выкурил еще одну сигарету после того, как Евграфьев ушел с крыши. Учитель ушел, а слова так и остались висеть в воздухе дамокловым мечом. Слова. Как много они порой значат. Те, что сказал Евграфьев, что-то во мне пробудили. Из многолетней спячки вырвали. То ли доломали окончательно, то ли починили.

А может, просто все наконец-то сложилось. Может, к этому моменту все и шло?

К возвращению к себе. Именно здесь. В месте, которое уступает галерее-мечте в масштабах, но не уступает в истиной ценности для меня.

Коридор. Прямо. Направо. Еще прямо. Видна открытая дверь в мастерскую. Сердце громыхает в такт шагам.

Василиса, я… Нет.

Я не вернусь в Питер. Это… Нет.

Я должен рассказать про Кира. Галерею. И… И нет.

Сердце колотится. Голова стремительно отключается. Эмоции – оголенные провода, по которым пустили ток. Хочется больше этой девушки. Желание переплетается с совсем уже не эфемерными представлениями о том, что именно мне нужно.

Секс – меньшее, что женщина может дать мужчине. Секс можно купить.

Я хочу разговоров – ее звонкий голос; нежности – ее тонкие пальцы в собственных волосах; споров – ее горящие глаза.

Хочу Василису Никольскую. Всю ее. Не только тело. А ту ее, что вытеснила на хрен пустоту и прошлое. Затмила, перекрыла и раскрасила сентябрь яркими красками.

Хочу видеть ее на кухне в своей футболке. Хочу знать, что ее смешит. Что расстраивает. Хочу спрятать ее от мира, хочу показать мир ей.

Как там говорят? Отпускать всегда страшно? А на месте прошлого образуется пустота? Да хера с два! Отпускать в нужный момент оказалось проще простого! Оказалось, что когда время приходит, то отпускаешь не жалея.

Последний шаг – носок ботинка занесен в блекло-желтый свет, струящийся в коридор из мастерской.

Но шаг так и остается несделанным. Вдох застревает в глотке.

Все донельзя наоборот: я делаю шаг назад – в сгущающуюся тьму коридора. И бесшумно выдыхаю.

Взгляд невидимыми цепями прикован к девушке.

Она медленно идет вдоль шкафов, заваленных хламом. Изящный силуэт и распущенные, достающие до талии локоны омывает мягкий свет от старой люстры, состоящей из десятков ламп в виде свечей, половина из которых не работает. А оттого в мастерской приятный полумрак.

Прямо в этот момент Василиса пленяет взор подобно игривым и капризным дочерям Зевса и Мнемозины, о которых слагали стихи поэты и которых пытались запечатлеть на своих полотнах живописцы еще задолго до нашей сентябрьской истории.

Она останавливается у мольберта и старого комода около окна.

Дыхание перехватывает, когда, постояв пару секунд в нерешительности, она тянется к разбросанным тюбикам с масляными красками. Рассматривает упаковки. Первую. Вторую. Третью. Стоит спиной ко мне, но я отчетливо представляю, как, прикусив губу на миг, Василиса вдруг задорно улыбается.

Смотрю. Смотрю не как загнанный в клетку зверь, а как тот, кто жаждет зайти в вольер к хищнику. Смотрю на нее в моей мастерской.

Изящна. Хитра. Опасна в своей наивности.

Девичья невинность в сочетании с горячностью – коктейль, от которого мужчины испокон веков теряли разум, развязывали войны и топили в крови государства. Сочетание, которому невозможно не поддаться. Которому так и манит поддаться.

Она, кажется, кладет тюбик в деревянный ящик на комоде. Все краски, судя по движениям, туда складывает. Любуется полученным результатом. И замечает пару кистей на углу. Ставит в стеклянную банку.

Расставляет весь этот хлам по местам.

Именно это Василиса и проделывает со мной: наводит такой же порядок в душе, сдувает пыль с забытых чувств, разжигает огонь на пепелище.

Она заслужила объяснение. Она, черт возьми, должна узнать историю «от» и «до» без утайки. И если Василиса согласится, если выслушает, поймет…

Едва решаю прокашляться и зайти, как повторно она делает то, что не позволяет двинуться с места.

Василиса обращает внимание на старую, помятую в углах папку с бумагой для акварели – та лежала под крышкой комода пару лет. Берет ее в руки. Сдувает слой пыли. И подобно мне нерешительно застывает.

Секунда.

Две.

Три.

Достает лист, отложив упаковку на комод. Ставит на мольберт. Просто стоит. Белый лист бумаги – и она напротив. Ничего красивее в жизни не видел, но видение слишком мимолетно. Василиса качает головой.

Нет!

Уже тянется убрать бумагу, как мой охрипший от волнения и нахлынувших чувств голос разрезает тишину.

– Боязнь белого листа, Василиса?

В пару шагов оказываюсь в дверном проеме – в тусклом луче света. Наша клетка не заперта. Но я точно знаю: никто не захочет покинуть ее этой ночью.

Она испуганно дергается и резко разворачивается ко мне лицом.

– Что?! Нет! – В тонком голосе звенит напряжение, Василиса бросает взгляд на мольберт, на меня, снова на мольберт и выглядит такой смущенной! Куда более смущенной, чем когда я застал ее на своей кухне. – Это вовсе не… Это просто… – Всплеснув руками, она быстро облизывает губы. – Ты можешь перестать подкрадываться?!

Медленно сокращаю расстояние. Шаг вперед. Между нами – длинный стол.

Да, я мог бы не подкрадываться, но ее смущение – особый вид новоприобретенного удовольствия, от которого не готов отказаться.

Еще пара шагов. Неторопливо обхожу стол. Иду вдоль шкафов у стены – прямо по её следам, там, где бродила Василиса несколько минут назад.

– Та-ак. – Она трет ладони о бедра, обтянутые джинсами. Смотрит не на меня, а на мое плечо, на стол с остатками ужина, да куда угодно – только не в глаза.

– Иван Сергеевич только что ушел. И мне, наверное, уже пора, да? А ещё… По поводу гранта и чертежей…

Шаг.

Шаг.

Между нами метр.

– Считай, мы просто добавили этот пункт в сделку.

– Трудовой и помощь с чертежами – слишком много за мой маленький спектакль и какие–то билеты. Либо я что–то пропускаю и не вижу мелкий шрифт.

За возвращение к себе. За возможность избавиться от груза.

Но звучит это слишком пафосно и патетично даже в мыслях, не говоря уже о том, чтоб пиздануть такое вслух.

– Ну, значит, мы оба склоны порой не замечать очевидного.

И все же… Кое–что я замечаю. Она слишком напряжена. Словно какая-то часть ее все еще боится меня, боится того, как с ней могут обойтись.

Кажется, залетел бы я сюда пять минут назад в том состоянии, в котором спускался с лестницы, до смерти напугал бы ее. А исповедь о том, как создал место, где отдали жизни в плен наркотикам половина жителей города; место, где можно поиметь любую девушку, стоит только захотеть и договориться с барменом; место, где Питер оборачивается не городом-сказкой, а городом-кошмаром… Место, где спустя несколько лет застал невесту и лучшего друга… И после отомстил. Пусть и жалею об этом каждый день жизни, но тогда… Тогда черная злость едва не сожрала с потрохами, тогда поклялся себе не давать эмоциям брать верх… Эта исповедь привела бы ее в ужас.

Прямо сейчас боюсь, – да, черт побери, боюсь! – что эта исповедь ее не просто напугает, а отворотит от меня. Лишит даже сраного, ничтожного, но все же шанса на попытку хотя бы просто попробовать.

А оттого я не расскажу сейчас ничего.

Все – потом. За пределами мастерской. Потом – когда снова наступит день. Когда вспомним о том, что мне вот-вот улетать, а ей – ей предстоит решить, чего она хочет дальше. Кроме двух недель, которые могу предложить прямо сейчас.

Все это – не здесь и не сейчас, когда сопротивляться очевидному нет смысла.

Последний шаг.

Останавливаюсь прямо напротив Василисы. Ее тело – натянутая тетива лука. Дотронься – лопнет. И эти сантиметры от ее тела… Взрывоопасное расстояние. Готов сделать все, что угодно, лишь бы не терять самоконтроль и не превращаться в еще один ее ночной кошмар. Да и свой собственный.

Мысленная пощечина едва ли отрезвляет.

С трудом отрываю взгляд от обтянутой белой водолазкой груди, выдающей ее сбитое дыхание. Глаза в глаза, чтобы убедиться – она слышит. И понимает.

Чувствует то же самое.

Мгновение – взгляды говорят за нас. Вместо слов.

Поднимаю руку и демонстрирую связку ключей, на которую она бросает мимолетный взгляд.

– Школа работает последние дни перед закрытием на ремонт. Через неделю тут ничего из этого не останется. Но можем остаться мы. Сегодня. При условии, что ты не начнешь и тут проводить инвентаризацию.

– Да я не…

– И если не боишься.

– Тебя?

– Меня. Темноты. Белого листа.

Василиса

Мир остался за пределами мастерской. Там, где воздух не пропитан ароматами гуаши, его восточного тягучего парфюма и горького табака.

Сердце колотится в горле оттого, что – я точно знаю – вот-вот случится, но впервые в жизни не сомневаюсь. Жажду. Сама делаю еще один крошечный шаг к нему, уничтожая расстояние между нами. Потяжелевшая грудь слегка касается его, и он наверняка чувствует учащённое дыхание… И…

Сумасшедший круговорот мыслей, где выцепить хоть одну совершенно невозможно. Теплые мужские руки медленно ложатся на талию, обжигая даже сквозь водолазку, и чертова дюжина мурашек несется от затылка до поясницы, заставляя тело дрожать от предвкушения.

Расплавленный металл его глаз превращает тело в желе, уничтожает способность мыслить связно. Слова сейчас – сущая бессмыслица, но от волнения они все же слетают с губ, вызывая его легкую улыбку.

– Иван Сергеевич… Он просил передать, что оставил тебе на столике…

Мы не смотрим на тот столик – крохотный столик у старого кресла, где на изысканном подносе из стекла стоят коллекционные роксы с лимонной настойкой.

Взгляд опускается на его губы. Меня едва не потряхивает на месте. Он ведь не мальчик-ровесник. Я подошла, но… Как?.. Что нужно?.. Ватные руки болтаются вдоль тела, голова отказывается соображать, а все, что понимаю: я никогда и ни с кем ничего подобного не испытывала.

– Я понял. Но я за рулем.

Обволакивающий голос одновременно успокаивает и волнует еще сильнее; ладони медленно путешествуют по моей спине вверх-вниз, заставляя кожу плавиться; под водолазкой капля пота, щекоча, бежит по позвоночнику. А он надавливает на спину сильнее, требуя прогнуться и прижаться к нему. Животом ощутить контрасты женского и мужского тела.

Чистейшая сталь и мягкий шелк.

– Еще по поводу чертежей… —Давлюсь воздухом, когда он одним рывком окончательно прижимает к себе. Горло сохнет от ощущения жара и скрытой, удивительным образом контролируемой силы, исходящую от него почти волнами.

Дышать. Надо дышать.

– Ты правда поможешь?

Отомри-отомри-отомри, Никольская. Ты же не такое бревно, каким сейчас прикидываешься.

– Да.

– Почему? – Неуверенно. Робко. Касаюсь кончиками пальцев округлых мышц на плечах. Веду выше – к крепкой шее. И вниз – по каменным мышцам рук.

Слежу за собственными руками. За тем, как плотная ткань рубашки мнется от изучающих движений. Млею от ощущения его напряжения.

– Почему нет? – Витя позволяет рассматривать себя, дает возможность привыкнуть к его телу, возможность обвить его шею руками, раствориться в его объятиях.

Нет ничего, кроме обоюдного желания сдаться друг другу.

– Потому что только идиотка поверит в бескорыстную помощь в таком деле, – тихо-тихо, куда-то в его солнечное сплетение выдыхаю. Кончиком носа к основанию шеи прижимаюсь, а он все так же неторопливо гладит по спине, отчего еще сильнее хочется извиваться ласковым котенком в его руках.

Слова – чуть сбивчивый шепот.

– Я не идиотка. Это время. Силы. Ресурсы, которые ты не восполнишь. Никак не вяжется с предположением о том, что мы всего лишь…

Не могу сказать «хотим друг друга». Потому что это не так. Я точно знаю – это не одно желание. Вернее, это оно, но не только.

Зарываюсь в жёсткие вихры густых волос, и коленки подкашиваются от тяжелого горячего выдоха в макушку.

– Это амбициозный проект. Меня такое цепляет. Считай, моя очередь волонтёрить.

Одна ладонь все еще неторопливо скользит к поясу джинсов, ласкает поясницу под водолазкой, но не ниже. И это становится похоже на пытку. Хочется ощутить на себе эти прикосновения, хочется почувствовать руки, сжимающие бедра и ягодицы, услышать его сбившееся дыхание, почувствовать, как необходима ему. Хочется видеть, как этот мужчина может терять контроль.

Пожалуйста…

Тяга к нему усиливается, жар охватывает, но все это так не похоже на то, что было с Каем. Этот жар сгущается, он словно… Словно огонь трансформируется в жидкое пламя, становится тягучей лавой. Лава кипящими потоками устремляется вниз живота, и белье становится влажным.

Я хочу его.

Желание выжигает все на своем пути. Желание подобно неотвратимости. И если так выглядит страсть, то впору сгореть в ней. И абсолютно неважно, что будет после этого сентября.

– Подними голову, Василиса.

Он несильно тянет прядь волос вниз. Лицом к лицу. Столкнуться со взглядом, подернутым туманной поволокой, заметить дернувшийся кадык и приоткрывшиеся губы.

– То есть… теперь… – Последние слова выдыхаю в рот: – Ты будешь работать на меня.

Глаза закрываются, тьма со вспышками света уносит в мир, где чувственность правит балом. В мир, который едва только приоткрыл для меня дверь.

– Даже не на твоего отца? – Горячий выдох и скольжение его губ на моих. – Ты отказывалась управлять людьми сейчас, если правильно помню?

Горячий рот прижимается к моей шее, вырывая возмущенный вздох.

Зубы прихватывают нежную кожу над пульсирующей жилкой, кончик языка, надавливая, вырисовывает крошечный круг, распаляя еще сильнее. Витя проводит языком вдоль шеи прямо до ткани низкой горловины, оставляя влажный след на горящей коже, – а воздух холодит место ласки, заставляет трястись от контрастов температур.

Мои руки хаотично путешествуют по плечам, спине, волосам. Жарко. Словно кислород в комнате раскаляется вместе с нами.

Поцелуй меня.

Я вспыхну синем пламенем прямо сейчас, если он продолжит эту дурацкую игру. Цепляюсь за его плечи, а под закрытыми веками взрываются фейерверки. Откинув голову назад, прогибаюсь сильнее навстречу ласке.

Его бёдра подаются вперед, вжимаются в мои. Чувство от возбужденного члена, толкнувшегося в живот, воспламеняет, как спичку.

Нет так. Поцелуй по-настоящему.

Обиженно дергаюсь, но тут же в бедро с силой впиваются его пальцы, а притворно-строгое «не торопись» сопровождается слабым шлепком по заднице.

– Ну не-е-ет… – кажется, так я всхлипывала только в детстве.

– Что именно «нет», милая?

Милая.

И столько нежности в тихо-интимном тягучем голосе, столько затаенного желания в охрипшем баритоне. Бедра невольно сжимаются, тело само выгибается в потребности потереться о него. Я готова прямо сейчас толкнуть его к столу и заставить поцеловать по-настоящему. Эта игра слишком затянулась. Чертов любитель довести до белой горячки!

– Поцелуй меня… Сейчас же.

Довольная улыбка – последнее, что вижу перед тем, как его губы наконец-то накрывают мои.

Сначала он поддразнивающе ласкает кончиком языка нижнюю губу, быстро очерчивает контур, оттягивает, всасывая, совсем не касаясь зубами. И пусть в живот отчетливо, жарко упирается бугор под брюками, он явно лучше меня умеет контролировать собственное тело.

– Ты что, пила?

Да и мое тело он тоже контролирует куда лучше, чем я.

Тихий стон наслаждения. Зубы смыкаются сильнее. Витя прикусывает по-настоящему и тут же проводит кончиком языка по месту укуса, отправляя сердце в сумасшедшую гонку, заставляя кровь шуметь в ушах.

– Василиса?

– М-м-м… – ничего более связного выжать из себя не получается.

Совсем чуть-чуть. Иван Сергеевич перед уходом дал попробовать вишневую настойку. Терпкая, как выдержанное ягодное вино. Я сделала пару глотков.

– Между прочим, пить в гостях у малознакомых людей весьма опрометчиво с твоей стороны.

Поднимаюсь на носки, чтобы ответить. Также обвести изгиб нижней губы – его губы сухие. Горячие. Твердые. Такие, что нет сил оторваться, и хочется еще сильнее и глубже.

– Василиса… – Низкий выдох-полустон отдается вибрацией в горле. Ощущение от близости обрушивается волной горячего цунами, когда его руки ложатся на мои ягодицы и с силой сжимают. Когда он скользит языком в мой рот, не встречая ни сопротивления, ни удивления, – я лишь запрокидываю голову приоткрываю губы шире, впуская, млея от терпкого вкуса мужчины.

Жадно сплетаются языки, Витя не дает отстраниться ни на миллиметр, крепко прижав к себе. Толкается бедрами в мое тело. Сердце пускается в галоп, нежность уступает место чему-то головокружительно сильному.

Безудержному.

Он почти въедается в губы, а я отвечаю с такой же страстью, но мало-мало-мало, как же чертовски мало.

– Ты… п-пожалуйста, – в перерыве между скольжениями, покусываниями, ласками выдох-всхлип срывается в его рот.

Разрывая на миг поцелуй, но не давая возможности прийти в себя, он быстро наматывает волосы на ладонь, тянет вниз. Голова запрокидывается сильно назад, кожа на шее натягивается; Витя впивается новым голодным поцелуем.

Неконтролируемый, невыносимый жар от скольжения языка в мой рот. От упирающегося в живот члена и несильных, но каких-то очень чувственных движений его бедер. От ставших собственническими рук.

С трудом расстегиваю первые пуговицы на рубашке – подушечки покалывает от желания коснуться его.

Водолазку Витя дергает наверх – не снимает, но теперь ткань не заправлена в джинсы. И в этот момент задницей упираюсь во что-то твердое.

Его ладони обжигают кожу на талии. Ноги на миг отрываются от пола – я быстро скидываю туфли.

– Ой! – Удивленный выдох в его плечо.

Одна рука – на мужском плече. Другая – на лаковой столешнице. Жалобный скрип старого стола.

Что-то под ладонью. Пустая банка катится по столу.

Грохот.

Как же плевать.

Мои ладони ложатся на разгоряченную татуированную кожу груди.