Виктор

Звук удара выпавшего из ослабевших пальцев ножа о каменный пол заставляет дернуться. Ожить. Подлететь к ней так быстро, что Василиса не успевает ни схватить нож, ни отбежать в сторону.

Я так сильно прижимаю ее к себе, что боюсь сломать. Но так нужно. Ей – в-первую очередь. Сначала Василиса сопротивляется, отбрыкивается – попытки совсем слабые. Ничего не стоит обнять сильнее и под тихое «не бойся» ждать, когда она окончательно потеряет силы. А если моя догадка о произошедшем верна, то сил в ней кот наплакал.

Потребность остановить поглощающий ее липкий страх молниеносно вытесняет из головы все мысли. Мне это необходимо. Необходимо настолько, что упираюсь подбородком в светлую макушку и прикрываю глаза, крепко держа плачущую девушку.

Тише. Давай, милая, успокаивайся. Это не ты, это таблетка. Гребаные последствия. Это даже не твоя фантазия. Это просто страх.

Только Василиса все еще борется не со страхом изнасилования, а со мной.

– Пожалуйста, не надо! – Силы неравны, она раза в два меньше, она плачет и трясется от ужаса, но все равно вырывается из рук. Пытается, как ребенок, упасть на пол, только чтобы выбраться из ловушки стальных объятий. – Я никому не скажу, только, пожалуйста, пусти!

Ее просьбы-мольбы-всхлипы пробирают до костей. У меня самого внутри что-то нещадно воет, протяжно подвывает ее плачу, но я не отпускаю ее, совсем потерявшуюся между реальностью и фантазией.

Василиса сама изматывает себя, едва не оседает в моих руках, но продолжает бормотать сущие глупости.

– Не трогай меня, пожалуйста. Пожалуйста-пожалуйста… – От ее «пожалуйста», молитвой срывающегося с потрескавшихся губ, у меня внутри безумная злость вскипает. Черная ярость рождается под ребрами. Бурлит лавой в крови.

Все эти звери на поводках внутри души – предатели, готовые бросаться на ее защиту. Даже от меня самого, против воли возбуждающегося от одного вида голых ног. От ее тела, вжатого в мое. Это неправильно, я старательно глушу взбесившуюся кровь.

Как можно было за пару встреч с «сопливой стажерки» перейти к… к этому?

К тому, что я едва не целую спутанные волосы, когда она уже не сопротивляется, а просто тихо плачет.

Василиса говорила, что ничего не помнит, но ей и не нужно много рассказывать. Вижу, что тонкие, хранящие следы летнего загара руки расчесаны. Что ее трясет; что девушка жадно пила воду из-под крана. У нее пересохшая кожа и губы, хриплый голос – обезвоживание и раздражение видны невооруженным глазом. А сон точно не был здоровым и крепким.

Ее реакция, ее слова – все это я уже видел в прошлой жизни, когда мы с Вороновым экспериментировали с разной дрянью веселья ради. Играли с огнем, но никогда не заигрывались. Это казалось безобидной шалостью юности.

Однако сейчас внутри – мясорубка из вороха необъяснимых и противоречивых чувств, а единственное, о чем могу думать, – нужно найти слова для нее.

– Посмотри на меня. Ты в безопасности, слышишь?

Одной рукой крепко прижимаю Василису к себе, держа за талию. Другой аккуратно тяну за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Сам с трудом выношу заплаканный и затравленный взгляд.

– Я имел в виду, что не хочу больше проводить ночь наедине с бутылкой виски, Василиса. И принимать косвенно участие в последствиях ваших… ночных свиданий тоже не хочу.

Всего лишь не хочу смотреть на тебя рядом с кем-то еще.

Приехали, конечно. В конкретно какой момент это началось?

Ладно, не суть. Потом.

На дне зеленых глаз все еще плещется страх, но зрачки фокусируются на моих губах. Отлично. Хотя бы что-то.

Все правильно. Выныривай оттуда.

Пальцами, едва касаясь, очерчиваю контур ее лица – линию подбородка, скулу и висок. Заправляю растрепанные волосы за ухо. Медленно, осторожно, давая ей возможность отчетливо видеть меня, отвожу пряди от влажного лба.

Еще вчера, – вчера, мать твою! – когда подошёл к ней впервые, желание коснуться ее волос захлестывало, но я и подумать не мог, что у Вселенной настолько дерьмовое чувство юмора.

– Кай что-то сделал? Ты можешь вспомнить хоть что-то?

Последний раз провожу рукой по рассыпанным по спине локонам. Пальцы зудят от желания запутаться в волосах, накрутить на кулак, потянуть, но вот этого ей только не хватало: мужика со стояком в одном полотенце. Я не собираюсь становиться ее новым кошмаром.

– Я… – Василиса переводит растерянный взгляд с губ на мои глаза. Словно не понимает, как мы оказались так близко. Но, кажется, прямо сейчас в моих объятиях и заботливых (дай, Боже, чтоб это выглядело именно так, потому что, клянусь, я не пытаюсь вложить в них ничего больше) прикосновениях она находит спасение и успокоение.

На грудь ложатся ее ладони и она, должно быть, чувствует, как бухает сердце. А может и не чувствует. Снова пытается оттолкнуть меня от себя.

– Мне нужно уйти отсюда… Нужно… – Мой шумный громкий выдох и опустившаяся под ее ладонями грудь заставляют ее замолчать.

Отбрасываю напрочь мысли о том, как на меня действует ее близость и стараюсь, чтобы голос не выдал истинных чувств. Обхватываю тонкие запястья и убираю руки со своей груди.

– Тш-ш. Тихо, не бойся. Я ничего тебе не сделаю. Я приехал полчаса назад, слышишь? Клянусь, я всю ночь был в галерее. Там есть камеры. Можем посмотреть, когда я уехал.

– Нет-нет, мне нужно… в больницу… – Проклятье. Паника снова забирает ее. В тот момент, когда девушка пытается донести до меня что-то очень важное. – Он меня трогал… Он же не мог?..

Осознание похоже на камень, который повесили на шею утопающему.

Он меня трогал.

И картины, что я нарисовал в своей голове – ее портреты, ее характеристики, мои представление о ней, – вмиг блекнут. Горят синим пламенем на дне заплаканных глаз.

Что я там думал еще неделю назад? Девица, прыгнувшая Каю в койку при первом знакомстве? А несколько дней назад? Девушка, решившая развлечься с братом, пока заканчивает универ?

Идиот.

Но даже сейчас поверить в то, что Кай сделал все в одиночку, невероятно сложно. Как вообще можно поверить в то, что единственный родной человек привел девушку в такое состояние? Бога ради, это же Кай. Мой мелкий брат, не расстающийся с гитарой лет с десяти.

Аккуратно обхватываю ее лицо двумя ладонями и мысленно молю о том, чтобы она сказала правду.

– Василиса, я не собираюсь никому ничего говорить. Но мне нужно знать: что и зачем вы приняли?

Василиса замирает. Не дышит. А мне жизненно важно узнать правду.

– Что это было? Зачем? Вы решили поиграться?

– Нет…. Нет, нет! Клянусь, я… Я ничего кроме шампанского…

– Посмотри на себя. Ты помнишь какие-то обрывки прошлой ночи. Ты путаешь фантазию с реальностью. У тебя обезвоживание, слабость и наверняка головокружение. Скоро ты захочешь спать, потому что твой организм сейчас в активной стадии отходняка. Что вы приняли, Василиса?

Василиса тихо повторяет «ничего» и безостановочно трясется – кажется, я слышу сумасшедший стук ее сердца.

Она же не врет. Нутром чую: она верит в то, что ничего не принимала, но я вижу гребаные последствия! У неё типичный отходняк!

Догадки жалят мозг ядовитыми осами. Кай что-то дал ей. Кай достал какое-то дерьмо. Кай принимает сам. И упаси Бог, если Кай сделал то, чего она так боится.

Я не выдержу. Не смогу еще раз упечь за решетку родного человека.

Но и закрыть глаза не смогу.

Снова прижимаю ее к себе – теперь это нужно мне. Василиса не сопротивляется. Глупое «все будет хорошо» срывается шепотом в ее макушку – и я подхватываю Василису на руки, еще не до конца понимая, что собираюсь делать со всем этим дерьмом.

Ноги несут к лестнице на второй этаж. Руки прижимают к себе хрупкое тело, а мысли о причинах исчезновения Кая грозят свести с ума. Тихо прокашливаюсь. Ее волосы у виска едва колышутся, мой выдох наверняка оседает на порозовевшей коже щек, но Василиса не обращает внимания вообще ни на что.

– Где твоя одежда? – Спрашиваю первое, что приходит в голову.

Девушка подозрительно тиха. Не плачет, не просит отпустить, но и не обнимает за шею, лишь обхватывает себя за плечи, кротко дышит и смотрит куда-то в пустоту.

– Василиса?

От еле слышного и надломленного «в ванной» мороз по коже. Поднимаюсь наверх и иду как раз к двери в ванную.

Ты же не ждешь, что она и сейчас будет задирать нос в попытках что-то доказать?

– В ванной ничего нет. Я только что оттуда. Или ты про первый этаж?

Она кивает, а когда мы останавливаемся перед белоснежной дверью в паре метров от лестницы, украдкой бросает на меня взгляд. Так близко. Могу рассмотреть каждую светлую ресницу, каждую трещинку на губах.

Присаживаюсь и осторожно опускаю ее на ноги.

– Сейчас принесу и переоденешься. – Василиса глубоко вдыхает, как только ее стопы касаются ламината. Головокружение, должно быть? Вот почему так неподвижно вела себя: старалась лишний раз не дергаться. Тошнит?

– Ни разу не была здесь? – Толкаю дверь в небольшую, не в пример той, что внизу, ванную комнату и щелкаю выключателем света в коридоре.

– Не бойся, я не буду заходить. А тебе нужно привести себя в порядок.

Помявшись пару секунд у порога, Василиса все же делает шаг внутрь. Я остаюсь в коридоре.

– На первом этаже ванной никто не пользуется. Ее мать любила. Мы все – я, Кай и отец – и не заходили туда с момента ее ухода. На втором этаже спальни, и тут привычнее.

Она, словно дикий зверек, пойманный браконьером, опасливо озирается по сторонам. Обычная ванна, зеркало с раковиной, туалет – всего пара квадратных метров.

– Я сейчас вернусь. Можешь пока умыться.

– Хорошо.

– Василиса.

– М?

– У тебя… Что-нибудь болит? Кроме головы?

Девушка отрицательно машет головой, но это еще ни о чем не говорит.

– Хорошо. Не заходи в душ до больницы.

—–♡–

В ванную возвращаюсь одетый в футболку и брюки. Приношу пакет и, поставив его у двери, обещаю вернуться через пять минут, чтобы отвезти ее в больницу. Она снова только кивает, молча соглашаясь.

И вот мне нужно позволить ей закрыть дверь изнутри. Нужно уйти, но не по себе от мысли, что она останется одна. Поэтому, как только дверь в ванную закрывается, и тихий щелчок щеколды сообщает о том, что Василиса заперлась, я прижимаюсь затылком к стене напротив двери. Караулю ее.

Слышу шум воды, представляю, как она умывается.

Как же иронична жизнь. Я с детства привык к тому, что легко чувствовал людей. Считал эмпатию наказанием, а не даром. Старался выплескивать свои и чужие эмоции в драках и на полотнах. После случая с Алей и Киром закрылся. И так вышло, что Кая проглядел.

Так старался всю жизнь быть ему лучшим старшим братом. Быть поддержкой и опорой, которой не хватало мне самому, – и это желание завязало глаза плотной лентой почти родительской любви. Даже после переезда в Германию я знал, что мог сорваться к Каю в любой момент. Чувствовал ответственность за него. И что в итоге?

Пока я одевался, пытался дозвониться до Кая, но засранец так и не ответил.

И что теперь делать?

Так проходит пять, десять, пятнадцать минут. Я уже готов постучать, но шум воды заглушает мелодия звонка, доносящаяся с первого этажа, – это её телефон.

За пару секунд слетаю вниз. Телефон валяется на ковре у дивана.

Ну, сучонок! Попробуй только сбросить!

Хватаю трубку, уверенный, что увижу на экране «Кай», но, слава Богу, вовремя торможу.

«Папа».

Черт.

Добрый день. Василиса не может ответить, потому что, кажется, мой младший брат ее опоил и, вот вообще не факт, но, вероятно, трахнул. А я кто? Я тот, чьей невестой она притворяется ради должности в галерее. Выезжаете с ружьем? Да, я вас понимаю. Будь у меня такая дочь, собственноручно ноги и руки поотрывал бы и местами поменял.

Пока возвращаюсь на второй этаж, телефон перестает звонить. За дверью уже не слышно шума воды, поэтому я стучу пару раз.

– Василиса? Ты там как? – Ответа нет. Она просто открывает дверь. Переодетая в джинсы и голубую рубашку, с кое-как перехваченными в низкий пучок волосами, девушка уже не выглядит такой растерянной. Только вот слишком тихая.

Лучше бы еще раз индюком назвала. Шипела бы, ругалась, спорила, доказывала какую-нибудь наивную хрень – хоть что-нибудь бы говорила.

– Так, ну что? Едем в больницу? – Я остаюсь стоять в дверном проеме.

– Вместе? – Она в нерешительности поднимает взгляд.

– Да.

Давай же, взбрыкни. Спроси, зачем я там тебе сдался.

– Можно?.. – Она неловко жмется. – Я просто домой хочу.

– Ты что-то еще вспомнила?

Она отрицательно машет головой.

– Тогда почему больница отменяется?

– Стыдно… – Так тихо шелестит, что я почти уверен, что ослышался. – Я вызову такси и уеду, хорошо?

Она что, спрашивает у меня разрешения?! Без иронии, насмешки, шутки – просто отводя глаза в сторону!

Нет, не «хорошо», Василиса.

В один шаг захожу в ванную – она пятится назад. Садится на бортик ванны – так, чтобы теперь Василиса могла смотреть на меня снизу вверх. Достаю из кармана ее телефон и протягивает девушке.

– Держи. – А когда телефон оказывается в ее руке, хватаю тоненькие запястья и легко тяну на себя. Просто чтобы стояла поближе.

Тепло и почти детская нежность девичьей кожи – собственные ощущения отдаются щекоткой в ладонях.

– Ты ч-чего?

Отлично. Давай, напугай ее еще раз.

– Пожалуйста, прекрати меня бояться.

Ничего с собой поделать не могу. Вчера доставило удовольствие держать ее за руки и касаться пальцев. Вот и сейчас большими едва заметно глажу выступающие на запястьях косточки.

– Почему ты не хочешь ехать в больницу?

Василиса смотрит на ванну, на пол, на стену – куда угодно в сторону, только не на меня. А я, наоборот, пристально ее рассматриваю.

– Ты ведь понимаешь, зачем это нужно?

Слившееся воедино тепло от ее и моих рук приятное. Осознанно или нет – не знаю, но когда Василиса начинает говорить, она сжимает мои пальцы рукой, свободной от телефона. Да и та, что держит телефон, явно напрягается.

– Стесняюсь.

– Меня?

Знает, что в голосе слышна сейчас растерянность, ноя действительно не понимаю. А Василиса неожиданно улыбается краешками губ – только вот улыбка, скорее, грустная.

– Не понимаешь, да?

Отрицательно качаю головой.

– Что врачу сказать? – И пусть это шепот, отчаяния в нем больше, чем в крике. – Ой, знаете, мне срочно нужно узнать, не было ли у меня этой ночью непредвиденного секса? Или чего-то похожего на секс? А то я так напилась, что ничего не помню. А может, что-то приняла. Точно тоже не знаю. У меня вроде ничего не болит, но хочу знать я… – она резко себя обрывает.

И что тут постыдного? Ее могли использовать, а она боится осуждения… кого? Врача?

– Ну… Надо немного поработать над формулировками, конечно…

– Не могу себя пересилить. Как представлю, как врач на меня смотреть будет…

Мы поправим ему зрение, милая, если он начнет косить.

– Василиса, послушай меня. Первое. Врач не имеет никакого права смотреть на тебя косо. А даже если и так… Второе. Какая разница, кто и как будет на тебя смотреть, если речь идет о твоем здоровье и самочувствии? Да, это неприятно, но не говори, что ты испугалась. Ты прилипла к Саше, когда он отправил тебя в бар! Достала моего управляющего – и тебя не остановил факт того, что он тебя кем-то посчитает. И я знаю, что ты начала приводить в порядок подсобку. Алексей в мужском туалете ныл о том, какая зануда ему в напарники досталась. И? Тебя несильно волновало чье-то мнение – ты точно знала, что делаешь все правильно. Не надо терять уверенность в себе только из-за того, что кто-то может сделать ошибочные выводы. В конце концов, напыщенные индюки того не стоят, да?

––♡–

Минут сорок сижу в машине на парковке небольшой частной клиники. В салон из приоткрытого окна задувает свежий осенний ветер. Приносит с собой звуки субботнего, ожившего к обеду города и запахи наступившей ранней осени.

А я все думаю. Думаю о том, что не могу себя заставить поверить в случившееся. В то, что родной брат вырос в такое дерьмо.

О, бога ради! Ты это уже проходил – уже закрывал глаза на выходки друга, убеждая себя, что тебе все это кажется. И? Чем все закончилось? Так, может, хватит быть слепым трусом?

Откидываюсь на мягкое кресло и прикрываю глаза.

Ни разу за последние пять лет не чувствовал такого мощного… дежавю? Не могу сказать, что сейчас это именно дежавю. Скорее смутное, тревожное то ли ощущение, то ли предчувствие чего-то нехорошего.

И все началось с того злополучного дождливого дня, когда Василиса попала мне под горячую руку. Я только вернулся в Россию, был не в себе из-за программы, в которую влез Саша. Команда задержалась в Казани, надвигались заказы в рамках экономического форума, который галерея должна курировать в части оформления стендов.

Черт, как же она тогда меня взбесила.

Но она же заставила смеяться. Этим своим «индюком», как иголкой, проколола шар напряжения. В тот вечер изучил вдоль и поперёк ее резюме и сопроводительное. И, надо отдать должное, проникся упрямством.

Девушка шагает по жизни с твердолобостью танка. Хотя все еще не до конца понимает, чего стоит и как отшлифовать те сильные стороны, какие у нее уже есть. При должной огранке алмаз может стать бриллиантом. Сашин взгляд не зря ее выцепил.

Она возникла в моей жизни как вспышка сверхновой в темном небе. Вспышка, которую никто уже не ждал и не предсказывал, ведь звездочеты давно потеряли веру в небесные светила.

Почему вы не рисуете, Виктор Александрович?

Кто бы мог подумать! Девчонка видела мои недокартины. Это было пять лет назад, а она так и не забыла.

Два и два никак не сложишь?

Глаза резко распахиваются от хлопка двери.

Василиса сидит рядом, а я и не слышал, как она открыла дверь и залезла в машину. Глядя на свои пальцы, сообщает, что все хорошо и можно ехать домой.

– Так быстро?

– Ну, да. Разве это быстро? – Она заламывает тонкие пальцы так, что с языка едва не срывается саркастичное «Давай, сломай себе кости, и поедем по всем врачам города».

Про пальцы разумно помалкиваю, но убрать иронию из голоса оказывается выше моих сил.

– И что это за экспресс-анализы? Так быстро все сделали?

– Да, экспресс. Я оплатила экспресс-тест… – И дело даже не в том, что не смотрит на меня, третирует свои руки и всем видом выдает себя, а в том, что никакого экспресс-теста не существует. – Все хорошо.

Гинеколог – не криминалист. И даже судмедэксперты тест ДНК делают дней пять. Василиса врет. Неумело, очень наивно, но врет.

– Поверь мне, пожалуйста. Все закончилось. – Резко разворачивается, а в глазах плещется мольба не задавать вопросов, сделать вид, что я верю.

– Я не появлюсь больше в вашем доме, и ты не будешь лицезреть никаких последствий. Прости, что… – она запинается, но быстро продолжает, – тебе пришлось разгребать все это.

Блин, а звучит искренне. Черт, врет или не врет?

– Ну… я… м-м… я, наверное, пойду? То есть поеду. То есть… Да, я пошла.

Меня не должно было это смешить, но ее смущение вызывает весёлую улыбку, которую стараюсь сдержать изо всех сил.

– Василиса? – Уголки губ все же ползут наверх, особенно от того, как забавно Василиса реагирует на свое имя, едва заметно дергаясь. – Пристегнись.

У тебя красивое имя. Как из детских сказок. Ты и сама как из сказки.

Василиса слушается. И даже без упрямства называет адрес. Стоит мотору тихо заурчать, как ее глаза закрываются: может, действительно засыпает, измотанная вчерашней руганью со мной, ночкой с Каем и обрушившимся на нее утром. А может, просто пытается избежать вопросов про свой придуманный тест.

Включаю тихую музыку и закрываю окна. Пока едем, размышляю и никак не могу понять: почему она вдруг решила все вот так оставить? Может, Кай ей позвонил и что-то сказал?

Или она все же что-то вспомнила. Теоретически это возможно. Я же не знаю, что он ей подсыпал. Возможно, после сна воспоминания были спутаны, а теперь восстановились.

Пробок нет, дорога пролетает меньше, чем за полчаса. Я останавливается прямо у подъезда свежей высотки. Глушу машину. Василиса садится ровно, отстегивает ремень, но не выходит.

В этот раз тишина не искрится напряжением или неловкостью. Мне кажется, это похоже на спокойствие и какое-то тихое умиротворение, которое я чувствовал только создавая наброски новых проектов для Since Art. И пока не стало слишком хорошо, разбиваю хрупкое ощущение усмешкой, переводя взгляд на лобовое стекло.

– Что, не туда приехали?

Сначала не могу разобрать, что за слово она произносит, но Василиса повторяет еще раз погромче.

– Спасибо тебе.

– Брось, Василиса. – Сжимаю руль так, что кожа на костяшках натягивается. – Я не сделал ничего сверхъестественного. И уж точно ты не должна говорить мне «спасибо».

Не после того, как я решил, что не хочу видеть тебя в галерее слишком часто и запихнул в столовку вместо того, чтобы дать Саше возможность забрать тебя к себе.

Но она даже из этого смогла извлечь выгоду!

– В ту ночь на кухне я подумала, что Кай не заслуживает такого брата. В плохом смысле, понимаешь?

– Еще бы. Приехал невоспитанный старший брат, который сорвался сначала не тебе, потом не нем.

– А теперь я в этом уверена. – Она делает паузу и, кажется, пытается подобрать слова для чего-то такого, что лучше бы оставалось неозвученным. – Кай тебя не заслуживает.

– Я знаю.

– Нет, не знаешь. Я хочу сказать, что… Я понимаю, что чтобы он ни сделал ночью, ты бы за него переживал. Ты все это разгребал, чтобы знать, как тебе быть дальше. И… Я хочу сказать, что ему очень с тобой повезло. Жаль, что он этого не понимает.

И она уходит. Уходит тихо. Провожаю взглядом скрывающуюся за дверью подъезда фигурку, но не уезжаю.

Я не знаю, зачем сижу и чего жду. Василиса давно дома, и мне давно пора было уехать. Но я сижу и пялюсь на небо в окно, думая о ее последних словах.

После обеда, когда двор оглушает знакомая со времен бурной юности старая песня, когда легендарные строки «She's my cherry pie» отдаются осколками воспоминаний, я убеждаюсь в одном. В этом городе случайности не случайны. И если где-то еще балом правит судьба, то в Питере балом правит прошлое. Мимо проезжает темно-бордовый коллекционный ретро-автомобиль – единственный в России в своем роде.

И останавливается Cadillac недалеко от подъезда, в который час-два назад ушла Василиса. И из этого же подъезда выходит высокая красивая шатенка, прыгающая в любимую машину Кирилла Воронова.