Василиса

Выдохшееся шампанское больше не искрится веселыми пузырьками. Кожура от мандаринов за ночь высохла и сморщилась. Нарезанные фрукты потеряли свежесть и лоск. Журнальный столик возле дивана, на котором я, кажется, провела ночь, напоминает свалку после пьянки подростков.

Открытая бутылка, пара бокалов на тонких ножках с мутными следами пальцев, несколько использованных салфеток – вот и все свидетели долгой ночи.

Укрытая тяжелым пледом, переворачиваюсь с бока на спину и тихо всхлипываю: ощущение, что кто-то ударил по голове тяжелым ботинком. С размаху и со всей силы приложил меня к армейскому сапогу.

От боли в затылке и висках окончательно просыпаюсь. Шарю рукой по дивану, пледу и подушкам в поисках телефона, но натыкаюсь лишь на пустоту. Ни телефона, ни Кая. Тишина.

– Кай?.. – Потрескавшиеся за ночь губы беззвучно шепчут его имя, пока боль в голове стремительно набирает силу.

Все еще лежа на спине, с трудом моргаю. Веки опухшие. Тру глаза кулаками. Голова уже не на шутку раскалывается и начинает кружиться, а я не решаюсь встать – только смотрю в недосягаемо высокий белоснежный потолок.

Мыслей нет. И потолка тоже нет. Перед взглядом сплошные тошнотно-розовые пятна. Они колышутся и мерцают.

Шары-шары-шары. Блестящие сердца, от которых рябит в глазах.

Я лежу, не чувствуя бега времени. Минуту ли, час? Ощущение, что вовсе не спала: сил нет. А во рту противно и сухо. Попытка сглотнуть слюну отдается спазмом в верху живота. К головной боли добавляется легкая тошнота.

Кажется, Кая здесь нет. Вставай! Найди хотя бы телефон!

Нужно себя поднять. Нужно сообразить, что происходит. Сколько я вчера выпила? Я пила и шампанское, и вино, и раза два-три коктейли в клубе, когда мы с Кариной ходили потанцевать. Но никогда раньше не было так плохо.

Сжав губы, медленно сажусь. Прижимаюсь спиной к изголовью и жмурюсь изо всех сил. От гниюще-приторно-сладкого вкуса во рту тело дергается в попытке стошнить, а от накатившей в полную силу дурноты к глазам подступают слезы.

Мне нужны всего пара минут и пара глотков воды.

Когда чуть-чуть отпускает, убираю плед в сторону, спускаю босые ноги на мягкий ковер. На столике – пустой графин. Что он тут делает? Кая тоже мучила жажда?

Где ты? Что происходит? Что произошло вчера?

Пока с черепашьей скоростью и грацией бреду в сторону кухни, внутри все сильнее и сильнее закручивается ураган беспокойства, хоть причина его еще не до конца понятна.

Я дома у Кая. У Кая, который покупал молоко и мед, катал по ночному Питеру и целовал только тогда, когда я сама была не против. Я в его одежде, а не раздетая, не… Я же все еще в белье, в шортах и футболке.

А он, наверное, проснулся раньше. Ушел в аптеку? Или он дома, но просто вышел во двор? Возится в гараже с мотоциклом?

Только вот и сама не верю в жалкие попытки найти хоть какое-то приемлемое объяснение происходящему. И пусть голова соображает туго, ощущения говорят, что что-то не так.

Вчера… Вчера-вчера-вчера… Я думала о том, что зря приехала. Это точно помню. А потом? Что было потом?

Вот оно. Ты не помнишь, Никольская, – безэмоциональная леденящая душу мысль возникает в голове именно в тот момент, когда доползаю до раковины.

Холодная вода разбивается о камень на миллион брызг – наклоняюсь и пью прямо из-под крана. Ручейки стекают по подбородку на шею и грудь – под широкую синюю футболку, – и разгорячённая кожа плавится от наслаждения.

Я хотела сказать ему, что ничего не складывается. Собиралась уехать.

Млею от прохлады, осознавая, как сильно перегрелась за ночь под толстым пледом и еще каким-то покрывалом. Умывается вовсе не аккуратно: набираю в руки воду и плескаю несколько раз на лицо, на шею, на руки до локтей.

Что за?.. С кожей?

Моя кожа раздражена. Розоватая и расчесанная. И снова этот пугающий вопрос: что случилось?

Не успеваю сделать и шага обратно в сторону гостиной, не успеваю вспомнить ничего больше. Слышу мужской голос раньше, чем видит его обладателя. И ноги прирастают к полу.

––♡–

Веселый, искренний смех оглушает. Вдох застревает в горле, а губы приоткрываются от того, что я вижу.

– Не-е-ет! – Со стороны лестницы в кухню заходит Виктор Бестужев. Одной рукой держит телефон, другой ерошит мокрые растрепанные волосы. Смотрит себе под ноги и улыбается. – Ночка была ужасной!

Я не в силах даже двинуться с места: он без футболки.

О чем он? Что было ночью?

– Я бы с удовольствием провел ее в другой компании. – Мужчина выруливает к холодильнику. Трусливое сердце пропускает удар, к щекам вмиг приливает кровь – а все потому, что он вовсе не «без футболки». Он раздет.

Полностью.

Отвести взгляд от обнаженной мужской фигуры в одном несчастном белом полотенце не выходит. Он не удосужился даже вытереться. Мокрые следы тянутся по всему полу, а кожа блестит от капель воды.

От основания шеи до пояса чернеет рисунок тату – он весь в тонких нитях, словно опоясывающих торс. Одни нити чуть бледнее, другие – ярче и толще. И все они красиво оплетают мышцы груди и пресса. Таких татуировок я никогда не видела. Не сказать, чтобы я вообще видела их много.

Виктор останавливается у холодильника, открывает дверцу и достает бутылку минералки. Не видит меня, стоящую в углу кухонного квадрата.

– Это всего на пару недель, пока я тут. Давай! Будет весело! – Хлопок, и дверца закрывается. Лихорадочные мысли похожи на встрепенувшихся воробьев.

Василиса, очнись. Ты его хорошо слышишь? Думай-думай.

Ты тут. Не помнишь ночь. А он что-то говорит про ночные события.

– Развлечемся, как раньше. Я, правда, оставил перчатки и капу в Бер… – Мужчина замолкает на полуслове, останавливаясь в метре от раковины. Удивление на его лице точно отражает мой собственный шок.

От мимолетного веселья и улыбки, что успела заметить пару секунд назад, не остается и следа.

– Я перезвоню.

Виктор убирает телефон от уха. Не глядя, ставит бутылку на стол. Кажется, хочет что-то сказать, но слов не находит, а оттого губы едва заметно приоткрываются и закрываются. Долгую минуту пристально рассматривает меня с ног до головы, пока капли с волос падают на его лоб, скулы и кончик носа.

Тишина между нами кажется настолько осязаемой, плотной и густой, словно молчание электризует воздух.

Я не пытаюсь изобразить даже подобие речи. Оглушенная, не отворачиваюсь и не закрываю глаза. Взгляд прикипает к его телу.

Широкий разворот плеч, ключицы, рельефная грудь – и вот та граница, ниже которой не разрешаю себе опускать взгляд, пусть линии злосчастного рисунка хочется отследить до самого конца.

Ну почему он так хорошо сложен?

О чем ты думаешь?! Ты его вообще слышала, идиотка? Ночка у него была ужасной! Развлечение на пару недель!

Задерживаю дыхание от формирующейся в голове мысли.

Нет. Это, должно быть, какая-то ошибка.

– Как ты?.. – Виктор прокашливается, убирая из голоса хрипотцу. Быстро проходится языком по губам, проводит ладонью по спутанным мокрым волосам и шумно выдыхает. Брови в удивлении поднимаются, словно он не верит в то, что видит.

– Ты что тут?.. – Речь ему явно дается с трудом. – То есть я хочу спросить… Ты разве не с Каем уехала? Точнее, я вижу, что не уехала. Почему ты еще тут?

Ошибка? Ошибка?! Он только что из душа, и он почти голый! Он снова не здоровается – он удивлен тому, что ты до сих пор здесь! А ты ничего не помнишь! И почему он думает, что ты должна была уже уехать? Где, мать его, Кай?! Что за ночь тут была?! Как давно он приехал?!

Так же не бывает…

Не может быть.

Не со мной… Не снова…

Всегда кажется, что это может произойти с кем угодно, что подобные ситуации так далеко… Где-то на страницах СМИ, в россказнях знакомых и в сплетнях подружек.

Боже, нет!

Должно быть другое объяснение! Не та догадка, что не дает вдохнуть! Не та мысль, что прямо сейчас вызывает животный страх и требует бежать! Я была предельно осторожна! Я не заводила сомнительных знакомств, я познакомилась с хорошим парнем, я не ходила в клубы, я все делала по проклятым правилам безопасности!

Сердце колотится так сильно, что чувствую его удары, отдающиеся пульсацией в висках. Спина и лоб снова покрываются бисером холодного пота, пальцы уже дрожат, а Виктор тем временем приходит в себя.

Он не замечает моего состояния, когда швыряет телефон на отдельно стоящий островок разделочного стола, когда сам подходит к нему и упирается пятой точкой в край. И от его слов неловкость исчезает – ведь в голосе мужчины сквозит пугающее отчаяние.

– Черт, это просто… трагикомедия какая-то. – Приглушенно и почти шепотом, словно мне не стоит такое слышать. – Знаешь, мы будто в дурацком шоу, где из сезона в сезон повторяется одно и то же, Василиса.

Он трет лицо ладонями и молчит.

Я не понимаю, о чем он. Не знаю, не слышу. Паника накрывает, утягивает, засасывает во тьму. И так страшно – страх обволакивает разум, не давая и шанса на попытку мыслить здраво.

Тебе нужно уйти. Нужно уйти, быстро! Беги!

– Слушай, вы оба взрослые и все такое. – Мужчина продолжает говорить, а я бросаю взгляд на оставленную Каем разделочную доску, на которой он резал фрукты. А рядом нож. Делаю крошечный шаг назад – поближе к доске.

Никто тебе не поможет. Беги, Василиса, беги! Он раздет, он не рискнет выбежать из дома следом.

– Можете заниматься чем, где и как хотите, но одна просьба.

Он складывает руки на груди и смотрит в пол; я делаю еще один маленький шаг назад. Легкие горят. Кажется, я не дышу слишком долго.

– Хотя бы до конца месяца можно не лицезреть последствия ваших ночей, а?

Виктор ждет ответ, не глядя на меня. Я делаю третий шаг ближе к углу кухни – туда, где лежит средство самозащиты.

Так, нужно ему ответить, но я не способна связать воедино все, что он говорил. Мозг уловил лишь обрывки фраз.

– К-какие… последствия? – Это первые слова за все утро, и я сама пугаюсь того, как они звучат. Очень тихо. Голос дрожит, словно вот-вот расплачусь.

Виктор резко поднимает голову – я замирает на месте. Когда он тянется за телефоном, едва не подпрыгиваю, но уже через две секунды он молча протягивает разблокированный айфон с открытой фронтальной камерой.

Черт, нужно чуть-чуть подойти.

Я бы и хотела бежать со всех ног, но помню, чем закончилась попытка бегства в галерее. Нужно, чтобы он отвлекся.

Один шаг вперед – обратно к нему. Мы на расстоянии вытянутой руки. Беру телефон. И вижу себя.

Собственный вид становится худшим кошмаром наяву. Я сама – лучшее доказательство своей догадки.

– Знаешь, я не против, если ты… Если вы решите… Да хоть живите здесь, но после моего отъезда.

Прикрываю глаза, но избавится от видения собственной шеи не получается. Фиолетовые засосы, подобные уродливым синякам, вовсе не украшают кожу. Губы сухие и искусанные. Волосы напоминают развороченное жестокими детьми гнездо.

И абсолютная темнота вместо воспоминаний о том, как это вышло.

Как же это вышло?

– Впредь не хотелось бы принимать участие и становиться третьим в вашем…

А все, о чем я думаю в этот момент, выражается в одном полном отчаянной боли слове.

Мам… Мамочка, ты мне нужна! Прямо сейчас нужна! И тогда нужна была! И сейчас!

Слезы, что кипели внутри с самого пробуждения, обжигают глаза и щеки.

Больше нет смысла пытаться сдерживать их. Роняю чужой телефон на пол, прижимаю одну дрожащую руку к губам, а другую – к животу, вдруг осознавая, что вот именно этой ночью во мне… В меня…

Боже, как противно! Неужели я даже не сопротивлялась?!

– Василиса?

Сквозь пелену смутно вижу, как Виктор выпрямляется и отходит от стола, как хмурится, наблюдая за моей реакцией. А я едва дышу, от страха пячусь назад. Если он подойдет… Если только попробует….

Надежда на то, что все ограничилось лишь поцелуями, даже не теплится. Мне нужно в больницу. И в полицию.

– Эй, ты чего?

– Принимать участие в этом… – я плачу, слова судорогой застревают в горле. – Развлечение? Зачем?

– Что? – В голосе появляется напряжение, он шагает вперед, абсолютно не обращая внимания на телефон. – О чем ты?

– Не подходи! – И я наконец-то хватаю нож.

Холодная сталь ручки в ладони не дает и толики столь необходимого ощущения безопасности, но направленное на него остриё заставляет Бестужева резко замереть на месте.

– Хорошо-хорошо. – Он медленно вскидывает руки в жесте пойманного преступника. – Только положи-ка…

– Не подходи ко мне!

– Ладно. Смотри. Я стою на месте.

И он действительно стоит, не двигаясь. А картинка перед глазами такая смазанная – я яростно тру веки свободной рукой.

– Что было ночью? Что вы сделали?!

Виктор прикрывает глаза и, будто с настоящим сожалением, качает головой из стороны в сторону. И так спокойно и тихо, словно на него не направляют сейчас нож, шепчет:

– Не знаю. Я, правда, не знаю.

Не верю. Не верю-не верю! Никому из них больше не поверю! Ни одному из мужчин! Голос срывается, когда я вдруг кричу изо всех сил:

– Где Кай?! Почему ты тут?! Почему я не помню, как это вышло? Что вы сделали?!

В слезах не выплачешь ту боль и обиду, что кипит во мне. На них. На себя. На жизнь. Почему и за что такие вещи случаются с людьми?

– Ты говорил… про ночь! Что с радостью… – Мои рыдания оглушают дом. – С радостью провел бы ее в другой компании! Что больше не хочешь принимать участие…

Звук глухого удара.

Это нож падает к ногам.

Наверное, я могла бы разбить колени сейчас, но я все еще стою на ногах. Потому что он держит меня.