Василиса
Полумрак и влажный жар. Ванная комната освещена лишь тусклой контурной подсветкой вдоль потолка. Плещется, бурлит вода, бьют струи гидромассажа по затёкшей спине.
На ощупь нахожу кнопку выключения. Тишина опускается на комнату. Крепко держусь за белоснежный бортик глубокой ванны, когда пытаюсь сесть. Голова сильно кружится, перед глазами картинка плывет, словно реальность – потекшая акварель.
Сколько я тут пролежала?
Плотный молочный туман окутал комнату, вода уже не тот кипяток, в котором варилась последние минут двадцать-тридцать.
Сажусь. Подтягиваю колени к груди. Обнимаю себя за ноги, сцепив пальцы у лодыжек. Глубокий вдох – воздух будто перемешался с каплями воды, что покрыли крупные плиты темно-серого керамогранита.
Прикрываю глаза и провожу мокрыми ладонями по лицу.
– Тебя выводит из себя не факт лжи. Тебя раздражает, что я не предупредил…
– Не нужно проецировать на меня ваши дурацкие, далекие от реальности догадки! И не нужно делать вид, что вы совсем не видите разницу между…
– Не вижу! Не вижу, потому что какая разница, как называются отношения! Что, глубина чувств и намерений измеряется словами «мы просто встречаемся» или «мы хотим пожениться»?
– Да! Да, измеряется! И это уже не слова, это поступки! Есть разница между «ходили на пару свиданий и хотим еще» и между браком! Между…
– Боже, ты наивная, как ребенок!
– Это не наивность! Это желание придерживаться своих принципов, даже несмотря на то, что…
– Несмотря на что? На то, что согласилась помочь, зная, что кроме тебя никто этого сделать не сможет? Если это действительно совесть в тебе сейчас говорит, если тебя правда так сильно тошнит от происходящего, – вперед! Позвони ей!
Кап.
Кап.
С трудом поднимаюсь на ноги и вылезаю из ванны.
Капли воды ласкают обнаженную распаренную кожу на теле: горячими ручейками бегут по груди, животу и спине, огибают ягодицы и бедра. И разбиваются о мрамор под ногами.
– Это же манипуляция!
– О Боже! Знаешь, в чем настоящая проблема?
– Конечно знаю! В том, что влезла в эту дурацкую игру из-за… Сама не знаю зачем!
– Из-за обычных амбиций, Василиса! Из-за желания получить что-то, что тебе так хочется! Ты просто все еще не можешь поверить, что амбициозность – это неплохо.
– Да что вы говорите?! А может, дело как раз в том, что я отчетливо понимаю разницу между «хорошо» и «плохо»?!
– Или в дело в том, что ты сама себе задрала планку? Признать свою обыкновенность такой девчонке настолько же больно, насколько ценно. Никогда не думала об этом? Твое гребаное стремление к идеалам делает тебя слабее, а не…
– Не понимаю и не хочу даже слушать этот бред!
– А придется! Ты соврала, ты вытрясла трудовой договор и разговор по душам, ты шантажировала – вот из-за чего ты бесишься! Но политика делить все на черное и белое сейчас работает против тебя самой, ты же просто…
– Замолчи!
– Ты откровенно боишься не дотянуть до той идеальности, которую сама себе и навязала. Тебе стыдно поверить в то, что ты не обязана быть святой, правильной и хорошей для всех. Для тебя смерти подобно рухнуть на уровень «этих вот всех».
– Замолчи!
– Я знаю, что очень больно увидеть в себе «обычность»! Принять, что ты такой же, как и все. Что нельзя требовать от себя вечно быть…
– Да заткнитесь!
Кап-кап.
Кап.
Пара шагов вперед.
В запотевшем зеркале не видно отражения. Мокрой ладонью медленно провожу по потеплевшему стеклу, оставляя на нем мазок, который тут же покрывается новым слоем испарины.
В голове все звучат и звучат обрывки нашего разговора – нашей ссоры. Моего крика и его колких, ранящих откровений.
– Что сказать?! Что теперь делать?! Как я объясню, что помолвка расторгнута?! Она любит меня. Она будет переживать, она пожилая женщина…
– Люди могут расстаться в любой момент! По щелчку пальцев. Думаешь, это красивые слова? Думаешь, я опять переворачиваю?
– Просто придумываете очеред…
– Мужчина может трахнуть женщину, заделать ей ребенка и исчезнуть на следующее утро. – Он звонко щелкает пальцами. – Вот так.
– Вы можете встречаться год, два, три, вы можете жить вместе… Дом, дети. Пять лет прожить. А потом женщина оставит записку с пустым прощанием и свалит в закат, бросив мужа и детей. Раз – и все!
Снова щелчок.
– Вы можете клясться в вечной любви до посинения. Можете быть помолвлены. А потом… – Третий щелчок, кажется, срабатывает как выключатель моего гнева.
– Я рад, что тебе это даже в голову не приходит. Что ты рассуждаешь по-другому, что для тебя вот это все – признак того, что люди не разбегутся, но, Василиса, признайся хотя бы себе, что ты сейчас не из-за лжи так взъелась на меня, а из-за того, что у тебя в голове, в твоем мировоззрении просто не укладываются мысли о том, что ты, как и все, способна на не самые хорошие поступки, что мы «расстанемся» после чудной помолвки! Если бы дело не дошло до кольца…
– Может быть! Может, я не знаю… Мне всегда казалось, что… Я не знаю!
Тук-тук-тук.
Стук отвлекает от воспоминаний.
– Вась? – Голос Кая из-за двери вырывает из горла тяжелый вздох. – Все нормально?
Я не знаю.
– Да, все хорошо. – Смотрю на бумажный пакет с одеждой. – Я сейчас выйду.
– А, ну… Окей.
Не торопясь, подхожу к пакету. Мокрые следы дорожкой тянутся за мной по плитке. Приседаю, достаю белье – бережно утром сворачивала, упаковывала. Нежно-голубой бралетт и бикини. Ни разу не надевала этот комплект. Тончайшее кружево приятно ласкает ладони.
– Возьми его.
– Смеётесь? Его нужно вернуть!
– Вернешь, когда скажешь, что ничего у нас не вышло.
– Почему я?
– Ну… Приедешь с Каем, скажешь, что влюбилась, что молодость все прощает, и ты, Агнесс, прости, но свадьбы не будет…
– Какая чушь! Бо́льшего бреда от вас я еще не слышала!
– Почему?
– Потому что я бы так не поступила. Агнесса Юрьевна это знает.
– Поверь, она точно не станет сомневаться. Для юных девушек свойственно…
– Я не буду так делать! Придумывай другой финал.
– Да почему это так важно?! Кто она тебе?!
– Потому что.
– Василиса…
– Я не чья-то глупая копия, ясно!
– Я не…
– До свидания!
– Стой!
– Меня ждет Кай. Хорошего вечера!
Кручу в руках лиф, вспоминая, что в гостиной парят розовые шары в форме сердец.
– Эй, ты чего? Все хорошо?
– Да!
– Я предупреждал… Витя умеет только ломать.
Да он сам весь поломанный, – пронеслось тогда в мыслях, но я ничего не ответила. Спешно схватила вещи, стремясь как можно быстрее покинуть галерею.
Рассматриваю дорогой комплект несколько минут. Шарики, вечер, Кай, горячая ванна и легкий ужин.
«Ты задрала себе планку, до которой теперь сама же зачем-то пытаешься дотянуться».
«Тебе стыдно поверить в то, что ты не обязана быть святой, правильной и хорошей для всех».
И чувство, будто я обязана сделать эту ночь для нас такой же идеальной, как в книжках и фильмах, начинает пугать. Откуда оно во мне? Откуда чувство, что я – участник пьесы, где все уже идет по заранее написанному сценарию? Что не могу отказаться от безупречного шаблона влюбленной девушки, прекрасного принца и их первой совместной ночи.
Во мне всегда жило столько тараканов?
Люди могу расстаться в любой, слышишь, в любой момент. Ты ничем ему не обязана. Это всего лишь шарики, Василиса!
Не обязана. Даже сейчас – не обязана.
Кладу комплект обратно в пакет.
Заматываюсь потуже в полотенце.
И прошу Кая поискать футболку и какие-нибудь шорты, старательно делая вид, что не замечает его сведенных бровей.
Виктор
Кромешная темень.
В кабинете и перед зажмуренными веками – беспросветная чернота. И чертов голос совести в голове. Нет, не совести. Голос, который я предпочел бы не слышать никогда больше.
«Ты снова это сделал».
Я, мать его, как наяву вижу до боли знакомую усмешку бывшего лучшего друга.
Диван жесткий. Неудобный. Мышцы спины и шеи ноют. В висках – отбойный молоток.
«Снова, Вить. Прикидываешься святошей? А опять не смог отказаться от цели – сно-о-о-ва готов идти по головам. Еще и ей башку морочишь. Браво! Так почему мне нельзя было сделать так же? Я делал это для тебя».
Переворачиваюсь на бок. Стискиваю челюсти, даже мысленно запрещая себе отвечать Воронову.
«Амбиции – это неплохо. Ты сам так всегда говорил. Перед тем, как уехать, ты сказал: у меня все получится. А потом не отказался от денег. Не заморозил стройку. Посадил меня ради ублажения собственной совести и мести. Да хоть перетрахайся ты со совей совестью – себя не изменишь».
Рубашка раздражает. Брюки раздражают. Кожаная обивка бесит.
«Ты же сам всегда был и будешь примером для подражания. Идеа-а-алом, до которого так и не дотянуться. Мой папаша даже не винит тебя в том, что ты сделал. Скорее меня считает идиотом, неспособным хоть что-то сделать без твоего ведома. Ты – та самая планка, которой вечно упрекали меня, Кая, всех, кто тебя окружал».
Надо было снять номер в отеле, но после того, как Василиса хлопнула дверью, я едва не достал виски с полки. Был так зол на нее, на Агнесс, на себя, что думать забыл и про отель, и про обещание не соваться домой.
Радости от достигнутой цели – ноль целых хер десятых.
«О, так тебя задели ее слова? Вы только посмотрите! Сам Виктор Александрович вдруг сомневается в собственных действиях! Неужели, Вик? Какая комедия, а? Каково оно, когда тебя пробирает от девушки друга? Брата? Слабо не повторить мою ошибку? Не подходить к ней. Не смотреть. Не дышать в ее сторону. Давай, вперед! Покажи мастер-класс».
Звенящая тишина кабинета сильнее давит на виски. Давит, черт подери.
«Можешь не отвечать. И так догадываюсь. А знаешь, что еще более дерьмово? Заранее знать, что ничего вам не светит».
Тру лицо до красноты.
Раз-два-три. Вдох.
Раз-два-три. Выдох.
«Но ты можешь трахнуть ее и свалить. Мы оба знаем, это – все, на что ты способен».
Да мать твою! Подхватываюсь с дивана. И ярчайшая вспышка сочной зелени под веками.
«А вы вообще кто?»
«Почему вы перестали рисовать?»
«Видите волшебство в технология?»
«Я была влюблена в это место!»
Я не пью. И не рисую.
Но впервые за пять лет до одури хочется и того, и другого.
Василиса
Заказанная нарезка фруктов и черные контейнеры с суши занимают весь журнальный столик. Открытая бутылка шампанского не выпита и наполовину. Гелиевые шары так и остались парить под потолком. Тишина, разбавленная голосами и смехом глупого ток-шоу на Youtube, гнетёт и давит.
Так было всегда?
Вылизано. Стерильно. Безупречно. Как на съемочной площадке. Или с моей головой что-то не так? Виктор что-то вложил в нее не то?
Мое пребывание в этом доме очерчено строгими рамками: гостиная, кухня, ванная. Я ни разу не поднималась дальше лестничного пролета. Я не спрашивала. Кай не предлагал.
Мне не хотелось и не хочется в его спальню.
Мы удобно улеглись на огромном диване, который, кажется, даже больше моей кровати в квартире. Я, как обычно, у него под боком. Одна рука Кая по-хозяйски устроилась на моих на плечах, другая расслабленно лежит на согнутой в колене ноге.
Впервые с ним неловко. Или с самой собой неловко?
Молчать невыносимо, с губ слетает тихое:
– Прости.
Кай не отводит взгляда от огромной плазмы.
– За что?
– Ты же не так представлял вечер и ночь.
Он не отвечает, и на душе становится еще гаже.
Кай не врет, не выкручивается, не пытается отшутиться. Он просто молчит, поэтому снова говорю я.
– Я тоже.
Ты не обязана быть хорошей и удобной для всех.
Было бы гораздо проще, не будь Виктора в городе, не будь мы знакомы.
Тянусь к шампанскому. Пара глотков чуть выдохшегося напитка – наконец-то допила свой бокал. Долька хрустящего яблока с кислинкой.
Всегда казалось, что вот такой и должна быть влюбленность в юности. Такой должна быть романтика.
Но атрибуты той самой романтики стали давить, обязывать и угнетать. Отсутствие и толики спонтанности, внезапности будто лишает наши отношения чего-то живого и настоящего.
Все картонное. Все.
Та самая романтика, оказывается, живет в обычных, ничем непримечательных, но пробирающих до самого нутра соприкосновениях рук и пальцев, в перебросах колкостями, в моем имени. В полном имени, произносимом то тихо, то с усмешкой, то с просьбой, то с какой-то странной грустью – с живыми эмоциями.
– Кай?
– М?
– Возьми меня за руку.
Он выполняет просьбу: берет свободной рукой мою ладонь в свою. Кладет наши руки к себе на живот. И продолжает смотреть телевизор.
И ничего. Ничего даже близко похожего на тот ураган ощущений, который вызывает его брат.
Минут через пять подушечками пальцев я касаюсь ребра его ладони. Не поднимаю взгляд к лицу, стараюсь не смотреть, а чувствовать. Ему щекотно? Приятно?
Ничего не понятно. Я его не чувствую. Нет разрядов тока под кожей, нет сбивающегося сердца, нет непреодолимого притяжения.
Что со мной не так?
Отпускаю руку Кая, но продолжаю неторопливо изучать его ладонь. Указательным и средним пальцем шагаю по костяшкам. Лениво глажу.
Есть что-то неуловимое, необъяснимое, но невероятно чувственное в том, как прикасается к тебе другой человек. Сейчас этой чувственности нет.
Тогда, когда он пел, когда катались по Неве, когда сидели тут впервые, казалось, что вот она – любовь. А теперь и след простыл.
– У тебя все хорошо?
– Да-а. Просто… – Теряюсь от вопроса. Мысли не сразу формируются даже в голове.
Сравнить ты хотела, Никольская. Ну, и как ощущения?
– Ничего. Все прекрасно, – шепчу, отгоняя ядовитый внутренний голос и сворачиваюсь в клубочек под его боком.
Горькая грусть от осознания заставляет зажмурить глаза. Остановить свою руку, прервав короткую ласку.
Меня клонит в сон. Тело наливается свинцовой тяжестью, а глаза закрываются.
Зря я приехала. Кай достоин правды. Он – не герой твоего романа. Он слишком хорош, он слишком старается, он весь слишком… Наберись смелости сказать и отпустить его. Давай, Вася, не спи!
А Кай вдруг легко гладит по щеке, заводя за ухо пряди. И стоит чуть приподнять потяжелевшую голову и сфокусировать взгляд на его лице, на его губах расцветает мягкая улыбка.
– Кай, я…
Его сухие губы накрывают мои. И сознание едва не улетает в странную невесомость.
Виктор
Сон не идет.
Спать хочется безумно, усталость лишает тело последних сил, глаза слипаются, я зеваю и зеваю, но проклятые мысли в голове не смолкают. Мысли-мысли-мысли. Вина неподъемным грузом, впервые за пять лет кажущимся тяжелее бетонной плиты, грозит раздавить окончательно.
В этот раз – видит бог, я обещал себе, что это последнее возвращение в Россию, – приезд дается сложнее, чем обычно.
Ответственность, под грузом которой прямо сейчас хрустят кости, болит неимоверно сильно. Скручивает органы в тугие узлы, крошит ребра и так жжет, что в какой-то момент думаю: фразу «мужчины не плачут» придумал тот, кто никогда в жизни не знал, что это такое – в десять лет стать постоянным участником тотализатора на уличных боях. Пять лет драться на улицах до сломанного носа, руки, ребра.
Что такое – не знать своего настоящего отчества.
Не знать настоящей фамилии.
Каково это – своими советами и своей мечтой ненароком подтолкнуть лучшего друга к торговле женскими телами; каково это – до беспамятства напиться после того, как узнал об измене невесты, в неадеквате слить ее фото и жить с этим; каково это – отправить самого близкого человека в тюрьму, зная, что это разрушит до конца и так сломанные отношения; каково это – не выдержать, бросить брата и сбежать от собственной жизни; каково сгоряча наговорить юной девушке кучу своих мыслей, способных заставить её сомневаться в себе.
Сон не идет.
Боже, я бы многое тебе отдал, чтобы прямо сейчас оказаться пятнадцатилетним сопляком в какой-нибудь подворотне, где пьяная компания разукрасит рожу фингалом и разбитой губой.
Нельзя. Нет. Никаких проблем с законом. Никаких драк. Нужно завершить все дела и уехать. И все будет хорошо. Обязательно будет, а пока…
Пока поднимаюсь с дивана и подхожу к скрытой белоснежной двери, встроенной в стену.
Щелчок ручки. Шаг. Я в небольшой мастерской. Тьма очерчивает силуэты полок, мольберта, стопки прямоугольных рам.
Впервые за пять лет захожу в это помещение. Захожу, чтобы схватить закрытую бутылку того самого виски, что хранился здесь с момента открытия галереи. Вот и лекарство от бессонницы.
Василиса
Я словно на набирающей обороты детской карусели. Высоченный потолок кружится-кружится-кружится…
Спиной и босыми ступнями ощущаю мягкую обивку дивана. Грудью и животом – легчайшую ткань спортивной футболки, скользящую по моей разгоряченной коже. Но больше всего – каждой клеточкой тела – я ощущаю тяжесть Кая на себе.
Мы снова лежим. Кай между моих разведённых бедер. Сверху.
Мои пальцы путаются в белоснежных вихрах волос, губы горят от настойчивых, жарких поцелуев со вкусом шампанского. Кожа на шее под его поцелуями тоже горит.
Реальность – вязкое, подтаявшее желе – то трясется, то течет.
Я что-то хотела… Сказать ему.
Боже, как же жарко.
Дыхание Кая опаляет. Горячее. Прямо над ключицей, которую он влажно целует. Его руки хаотично путешествуют по моему телу, изучая каждый сантиметр. Сжимая бедро одной рукой, второй он накрывает грудь прямо через футболку.
Я в полузабытье чуть выгибаюсь навстречу губам и рукам, запрокидываю голову, упираюсь затылком в подушку, приоткрывая рот в жадном вдохе.
Сухо в горле. Сухо на губах. Сухо во рту.
Я словно в пекле. Хочется пить.
Но еще больше хочется спать. Слабость и головокружение как при высокой температуре. Чувствительность моего тела на той запредельно высокой точке, что даже футболка кажется прохладной.
– Ка-ай… – Пытаюсь сжать пальцы в кулаки в его волосах, но такая безумная слабость в руках, что даже не понимаю, вышло ли.
Что-то… Вася, не то…
– М?
– Я х-хочу… – Боже, блин. Язык не слушается. Сознание покидает так быстро, что кажется, я теряю способность говорить прямо в руках Кая. – Хочу…
Спать. Пожалуйста, давай ляжем спать.
– Я тоже. Хочу тебя.
И он поднимается выше, снова приникая к губам, целуя. Совсем не по-детски и не нежно. Сплетая языки быстро, яростно. Сминает под нами плед и тут же рукой крепко зарывается в мои волосы.
Пальцы соскальзывают на плечи парня, комкают футболку – а он выдыхает прямо мне в рот.
Живот втягивается от неприятно-волнующего прикосновения – смутно понимаю, что именно чувствую внизу прямо сейчас. Под плотными мужскими шортами так явно, так пугающе, так жарко в меня упирается член.
Судорожный всхлип, когда Кай толкается в мое тело сквозь одежду, он явно трактует неверно.
Неужели совсем не понимает и не чувствует – со мной что-то не так. Я пьяна. Или это грипп.
А Кай цепляет край своей же футболки, и горячие пальцы проскальзывают под ткань. Кожа, словно оголенный нерв, слишком чувствительна – прикосновения какие-то… Никогда подобного не ощущала.
Словно кожа раздражена до предела. Словно его пальцы царапают и оставляют ожоги.
– Ка-ай…
Я чувствую все. Но силы исчезают с каждой секундой, а бороться со сном невозможно.
Проглатываю комок в горле, когда Кай осипшим голосом тихо произносит:
– Боишься?
– Пож… – так тихо, что я не уверена, сказала ли это вслух, – …алуйста.
– Не бойся. Я не сделаю тебе больно. Все будет хорошо.
Правда? Правда будет? Ведь сознание окончательно предает – последнее, что я понимаю: пальцы Кая скользят по моему животу не наверх – к груди, а вниз – к резинке его же шорт. И когда по самому низу живота Кай словно проводит веткой дикой крапивы, я падаю в кромешную адовуо-горячую темноту.
Суббота, 00:45
Дом Бестужевых
Девушка вдруг вырубается у него на руках. Лежит с закрытыми глазами и слишком короткими вдохами. Прямо под ним. Блин. Что за дичь?
– Вась. – Кай поднимается на руках, всматриваясь в ее лицо. Это в темноте так кажется или у нее лоб и щеки реально красные? И дышит – будто задыхается.
– Вась?
Ноль реакции. Это что за дерьмо? Такого быть не должно!
– Эй! Васек!
Бьет по щекам. Ее голова безвольно мечется по подушкам.
Твою ма-а-а-а-ать…
Кай слетает с дивана вмиг – и вмиг возбуждение сменяется диким страхом. С колотящимся со всей силы сердцем потными ладонями он шарит по столу. Телефон.
Черт… Как эта дрянь называлась?! Давай, вспоминай!
Руки трясутся, а он сам уже в приступе паники хватает жадно воздух. Клацает по экрану. Розип… Рогип… Нашел. Побочка. Алкоголь.
Кай кидает телефон на ковер. Трет руками лицо. Сильно. До такой же красноты, как у девчонки на диване.
Спокойно. Спокойно.
Так, что делать?
Кир. Ему нужен Кир!
Кай падает на колени, хватает телефон, набирает.
«Абонент временно вне зоны…»
И телефон снова летит на пол.
Мат отскакивает от стен. Колышет розовые тонкие ленты шаров. А Василисе, кажется, совсем плохо. Он слышит, как рвано она дышит. Боковым зрением видит, как во сне чешет предплечье. Ее торкнуло от обычного расслабляющего транквилизатора? От одной таблетки?! Она должга было расслабиться и возбудиться!
Возможны побочные действия при смешивании с алкоголем.
Да в клубах кто только не добавлял подобное в коктейли! Он сам не раз закидывался таблеткой после особо долгой ночи. Коктейли… Может, дело в шампанском? Не надо было газированный алко брать?
Кай хватает себя за волосы, все еще сидя на ковре.
Что, если?.. Нет. Ее отпустит и все.
Только вот он ни разу еще не видел, чтобы кто-то отключался от одной таблетки. Че там… Индивидуальная непереносимость что ли? Надо же было так вляпаться!
Кай не знает, сколько он сидит так на полу, слушая ее дыхание. Не хватало еще, чтобы Вася решила коньки отбросить прямо у них дома. И когда она вдруг замирает, а вдохи становятся совсем-совсем тихими и неглубокими, Кай почти готов набрать другой номер.
Витя.
Почти. Ведь ему страшно. Вик его убьет прямо тут. Сначала может и откачает Никольскую, а вот его потом прибьет. Если узнает, что с Киром спутался, если узнает, что Кир вообще уже сто лет как не за решеткой… Кир же просил пока не говорить.
Да. Кир сказал держать рот на замке. Но Витя и сам не спрашивал.
Кай тянет время. Минуту. Две. Пять. Пока не замечает блестящие бисерины пота на ее висках. Василиса начала потеть. Телефон, на экране которого уже набран номер брата, блокируется. Если до обеда Вася придет в себя и уедет домой, никто ничего не узнает.
Кай облизывает губы. И принимает решение: пусть она просто проспится. Пропотеет. И, может быть, эта штука из нее выйдет? Нужно дать ей воды…
Да, точно. Сон, пот и вода.
Кай накрывает девушку двумя пледами. Сидит с ней до шести утра – пока ее сон не становится глубоким и спокойным, а сама Вася перестает чесаться. В начале седьмого Кай, еле раздирая слипшиеся веки, шатаясь, поднимается на второй этаж, заходит в свою спальню и вырубается. Ну и ночка.
Виктор
Ну и ночка.
Hibiki. Легендарный японский виски в белоснежной коробке с черно-красными иероглифами. Japanese Harmony. Бутылка из толстого граненого стекла совершеннейшего качества.
«An amber drink with the taste of honey, pear, cinnamon. A complex aftertaste with hints of white chocolate, oak, pepper, orange peel and peat smokeЯнтарный напиток со вкусом меда, груши, корицы. Сложное послевкусие с оттенками белого шоколада, дуба, перца, апельсиновой корочки и торфяного дыма.» – гласит описание на этикетке.
Наверное, этот виски – лучшее, что я попробую в своей жизни. Но через пару дней.
Не сегодня.
Нераспечатанная бутылка стоит на столике рядом с моими ногами. Сижу на диване, который развернул лицом к стеклянной стене. Ботинки и носки брошены в углу. Скрещенные босые ступни – на журнальном столике. Голова откинута назад, на спинку дивана.
Полы расстегнутой рубашки едва колышутся от порывов предрассветного легкого ветра – окно в стене приоткрыто.
Сентябрьский рассвет долгий, блеклый, серый. Но теплый.
«В городе + 16. Пасмурно. Без осадков» – сообщает gismeteo.
Моя любимая погода. Можно съездить в спортклуб, где есть ринг и открытый бассейн. Размяться и развеяться не помешает. Я, блин, в отпуске.
Но прямо сейчас не тороплюсь домой. Ведь наверняка в шесть утра меня там никто не ждет.
Хочу дать Василисе и Каю время на нежное утро влюбленных, как бы хреново это не ощущалось. В их возрасте просыпаться вместе по утрам… Я помню это чувство.
И снова все мысли сводятся к ней. Даже не к работе.
Еще раз бросаю взгляд на бутылку, но тут же закрываю глаза, мысленно заставляя себя вообразить, как хорошо сейчас было бы окунуться в бассейн где-нибудь в загородном фитнес-клубе. Выбросить из головы все мысли, поработать с грушей, а после – выпарить все неправильные мысли в бане.
А перед глазами – мой улыбающийся курносый волонтёр.