Прошло два дня с того злосчастного вечера. Два дня с тех пор, как мы с Ханной признались друг другу в любви. Я должен был чувствовать себя счастливым. Разве не об этом я мечтал?

Но как радоваться, когда твоя любимая угасает на глазах, а ты не понимаешь почему? Вместо счастья внутри стремительно росло беспокойство, превращаясь в глухую, изматывающую тревогу.

Я настоял, чтобы Ханна жила со мной – и она согласилась. Точнее, просто молча кивнула, будто ей было совсем плевать на это. И с того момента почти не произнесла ни слова. Её взгляд стал таким пустым, словно её душа покинула тело, оставив мне лишь оболочку.

Ханна мало говорила, мало ела и постоянно витала в своих мыслях. Даже когда мы занимались любовью, казалось, она была где-то далеко, не здесь и не со мной. Я чувствовал себя беспомощным – словно пытался удержать песок в ладонях, но он неизбежно просачивался сквозь пальцы, полностью ускользая от меня.

Ханна могла сидеть в одной позе часами: глаза не мигая смотрят в одну точку, а если я трогаю её за руку, она вздрагивает, как будто я её пугаю.

Я не мог спать. Боялся закрыть глаза, потому что тогда мне казалось, что она исчезнет. Что когда я проснусь, её уже не будет.

Меня охватывала паника. Я слишком хорошо знал это состояние: так всё начиналось у моей матери, перед тем, как она ушла в глубокую трёхлетнюю депрессию. Попытки докопаться до правды разбивались о безмолвие Ханны и пустой взгляд. Даже мама, всегда находившая нужные слова, не смогла растопить этот ледяной кокон.

Но я не привык сдаваться и был уверен: если кто-то и может вытащить Ханну из этого состояния – так это я.

✦

– Детка, пожалуйста, поговори со мной, – в очередной раз попросил я, когда в субботу вечером мы лежали в кровати. – Почему ты такая печальная? Что тебя тревожит?

Ханна долго смотрела на меня, кончики её ледяных пальцев едва касались моего лица. На её лбу залегла морщинка, словно она хотела что-то мне сказать, но не могла решиться.

Я ждал, затаив дыхание.

Но в итоге она опять ответила:

– Я в порядке, Тео. Спокойной ночи.

Чмокнула в губы и отвернулась. Я успел заметить слёзы на её ресницах – слёзы, которые она не позволяла себе пролить.

Я сжал челюсти так сильно, что заболели зубы. Её отстранённость, пустота в глазах, мёртвая улыбка – всё кричало о том, что она, твою мать, не в порядке.

Она боится меня? Не доверяет мне? Или что-то скрывает? Все эти причины разрывали моё сердце в клочья.

Я опять не мог уснуть всю ночь. Мысли одна хуже другой накатывали волнами и сводили с ума. Я чувствовал: всё дело в Оскаре ДиЛаурентисе. В той самой «долгой истории», которую Ханна так и не рассказала мне. Но давить на неё в таком состоянии я не мог.

Этого ублюдка я знал ещё со времён учёбы в Гарварде. Он был из тех людей, кто появляются в жизни без спроса и сразу начинают в ней гадить.

Оскара перевели к нам из другого университета, когда я учился на третьем курсе. Младше меня всего на год, но с амбициями пятидесятилетнего магната: лез без очереди, подлизывался к нужным людям, а ненужных – топил.

В университете был один закрытый студенческий клуб – элита среди элиты. Попасть в него могли только избранные – не просто богатые или умные, а те, кто мог изменить правила игры. Он давал связи, влияние и доступ к могущественной сети выпускников, где бывшие участники уже занимали высокие посты в политике, бизнесе и праве. Это был не просто клуб – это была пропускная система в мир власти. Один звонок мог решить любую проблему.

Я мог бы быть там, но тогда подобное меня мало интересовало. Всё это показушное братство, интриги, борьба за влияние – не моё. У меня были другие цели, и лизать чужие ботинки не входило в их число.

Президентом клуба был мой друг Кристофер Джонсон – сын сенатора. Золотой мальчик, но не мерзавец. Умный, перспективный, мог далеко пойти. Оскару было нужно его место. Он втёрся к нему в доверие, а через пару недель в его комнате нашли 20 граммов кокаина – достаточно, чтобы обвинить его в хранении с целью распространения. А дальше – скандал, исключение, позор для семьи. И вот Оскар уже занимал его пост, как будто так и должно было быть.

Всё произошло слишком быстро, слишком чётко, и я не сомневался – это была подстава. Я начал копать под него, но доказать не смог – слишком велико было влияние его папочки, Стэнли ДиЛаурентиса. Он держал на коротком поводке руководство университета, щедро спонсируя его нужды, и деньги делали своё дело, покрывая мерзкие выходки его сыночка. Гарвард гордился своими традициями, но, когда на чашу весов клали мешок с наличными, честь и справедливость почему-то всегда оказывались легче.

Так Оскар получил то, что хотел – власть, доступ к вершине. И полную уверенность в том, что ему всё сойдёт с рук.

После выпуска он стал адвокатом по уголовным делам. И, конечно же, защищал не тех, кто этого заслуживал. Выбирал самых грязных клиентов, вытаскивал мошенников и преступников, работал не по закону, а по тарифу – кто больше заплатит, тот и прав.

Честно говоря, мне было плевать на него и тех, кого он защищал. Но сейчас этот ублюдок вновь возник в моей жизни. И осмелился раскрыть свой грязный рот на Ханну.

Те его слова до сих пор звенели в моей голове, врезаясь в разум, как осколки стекла, ныли, не давая ни минуты покоя: «Не думал, что у тебя такие же вкусы, как у меня. Девочка что надо, правда? Я всё ещё помню, как сладко она стонала и умоляла меня не останавливаться…»

От осознания, что он прикасался к ней, что Ханна спала с ним, меня тошнило, а мысль выбить ему все зубы и прикончить его пульсировала в висках, требовала выхода, становилась навязчивой. Но в тот вечер я не мог ничего ему сделать и пришлось молча проглотить этот выпад.

Это не означало, что я оставлю всё как есть. Только прежде чем бить, нужно точно знать, куда. Я не мог пойти в атаку, не понимая, с чем имею дело. Надо выяснить всё: что связывало их с Ханной, почему она так на него реагировала, что скрывала от меня. Но сначала… сначала я должен вернуть любимую к жизни.

Я сомкнул глаза только в три часа ночи, а в шесть утра меня разбудил какой-то шорох.

Ханны не было рядом.

Я резко сел, сердце ушло в пятки. И тут увидел её – полностью одетую, с сумкой на плече.

– Далеко собралась? – Мой голос спросонья прозвучал хрипло и немного грубо.

Ханна отвела взгляд воспалённых глаз и тихо ответила:

– Я поеду к себе, Тео.

Внутри всё похолодело. Первым моим порывом было сказать «нет», затем вырвать сумку из её рук, раздеть и уложить обратно в кровать.

Но я сдержался и спокойно поинтересовался:

– Зачем?

Её пальцы судорожно сжали лямку сумки.

– Мне… надо.

– Что это за ответ?

Она молчала и упорно не смотрела на меня.

Я не выдержал. Подошёл к ней, взял за плечи и заставил смотреть мне в глаза.

– Тебе написал ДиЛаурентис? Решила встретиться со своим бывшим любовником?

– Господи, нет! – Её глаза расширились от ужаса, и в этом ужасе не было ни капли лжи.

Но в следующую секунду в них вспыхнула злость.

– Не спрашивай, а просто дай мне хотя бы день свободы, Тео! – огрызнулась Ханна, но тут же осеклась, будто испугавшись собственных слов. – Прости.

– Свободы? – эхом повторил я, и на мою голову ледяным градом обрушились воспоминания.

Перед глазами встало лицо Сары. Год назад мы стояли в этой же комнате – даже на тех же самых местах – и ссорились. Сара тоже пыталась уйти от меня. Она сказала, что ей нужно пространство и время. И тогда я, как и сейчас, не понял, чего она на самом деле хотела. А через месяц она изменила мне.

– Пожалуйста, Тео. – Глаза Ханны наполнились слезами, но она быстро заморгала, загоняя их обратно. – Мне это нужно. Хотя бы один день. Этот день.

– Почему?

– Я… не могу объяснить. Пока не могу.

– Объяснить что?

Её хрупкие плечи дрогнули, и она всхлипнула.

– Всё.

Я опять вспомнил Сару. Тот же сценарий, те же слова, та же беспомощность, будто кто-то взял старую пленку и поставил её на повтор. Слова про свободу, которую я не мог ей дать. Свободу, которая, как мне тогда казалось, не была ей нужна. Я пытался удержать её, не понимая, что этим лишь толкал к пропасти.

И сейчас – та же картина, та же боль в груди, только теперь в главной роли – Ханна.

И я решил наступить на своё горло.

– Хорошо, я отвезу тебя.

– Нет, я сама доберусь.

– Ханна, какого хрена происходит? – не выдержал я и встряхнул её. – Поговори со мной, чёрт возьми.

– Я всё объясню, но позже, – прошептала она. – Обещаю.

Моё горло сжалось, глаза заволокло густой пеленой.

– Пожалуйста, Тео, если ты любишь меня…

– Не надо этого. – Я потряс головой и чуть сильнее сжал её плечи. – Если я отпущу тебя, тебе станет легче?

– Да, – выдохнула она, разглядывая меня своими прекрасными зелёными глазами, в которых плескалась боль.

Я стиснул челюсти, затем коротко кивнул и отпустил её.

– Уезжай. Но если я узнаю, что ты собралась к бывшему, можешь не возвращаться, Ханна.

– Тео…

Она подалась ко мне, но я не дал прикоснуться к себе. Если бы позволил, то уже бы не отпустил. Вместо этого развернулся и вышел из комнаты, оставляя за спиной женщину, которую любил, но не понимал, и пытаясь безуспешно погасить внутри полыхающую ярость.

Через пять минут Ханна ушла, и без неё мой дом будто сжался, стал пустым и холодным. Я прошёл в кабинет, налил себе виски и сел в кресло у окна. Залпом осушил бокал. Потом второй. Алкоголь согревал горло, но внутри было только ледяное оцепенение.

Сердце глухо билось в груди, словно требовало что-то сделать.

Остановить её.

Вернуть назад.

Но как, если она сама выбрала уйти? Удерживать её силой я не хотел.

Через час я не выдержал: схватил телефон и открыл её местоположение. Да, вот такой я больной и помешанный на контроле ублюдок.

Но мне нужно было знать. Нужно было убедиться, что Ханна не обманула меня.

Она была дома. Но легче от этого не стало.

Почему она предпочла торчать там в одиночестве, а не здесь, со мной? Почему я не мог быть тем, кто склеит её, если она трескается по швам?

Я стиснул зубы, налил ещё виски – но не выпил. Просто сидел и смотрел, как за окном занимается рассвет, сжимая стакан в руке.

✦

Через два часа зазвонил мой телефон. Я вздрогнул, вырываясь из ступора бездействия.

Незнакомый номер.

– Алло?

– Привет, Тео.

Я нахмурился.

– Кейт?

– Ты узнал меня. Как приятно.

– Откуда у тебя мой номер?

– Секрет фирмы.

– Фирмы под именем Джеймса Кроуфорда?

– Неважно, зануда. Ханна с тобой?

Я глухо выдохнул.

– Нет.

Кейт тяжело вздохнула.

– Значит, она и от тебя сбежала.

Я резко подался вперёд, крепче сжал телефон и рявкнул:

– В каком смысле?

– Ты вообще знаешь, какой сегодня день?

– Воскресенье, 6 октября, – раздражённо ответил я, взглянув на календарь.

– Видимо, не знаешь.

– О чём ты, чёрт возьми?

– У Ханны сегодня день рождения, Тео.

Я замер.

– С тех пор, как я познакомилась с ней, а это было четыре года назад, она никогда не отмечала его.

– Почему?

– Потому что это ещё и день смерти её родителей. Для неё это не праздник, а… траур.

Что-то тяжёлое рухнуло мне на грудь. Я резко выдохнул, чувствуя себя самым конченым мудаком на земле. И вспомнил взгляд Ханны три часа назад. Вспомнил, как дрожали её пальцы на лямке сумки, как она не могла объяснить, почему ей так нужен именно этот день.

Гнев, который жёг меня изнутри, превратился в пепел. Осталась только тупая саднящая вина.

Если бы я только знал, детка. Почему ты не сказала мне?

– Я прошу тебя, будь с ней рядом. – Голос Кейт стал мягче. – Сделай этот день для неё настоящим днём рождения. Подари ей праздник. Я так и не смогла, но, думаю, у тебя получится.

– Почему ты думаешь, что у меня получится?

– Потому что она любит тебя, а ты – её.

– И откуда ты всё знаешь?

– Я тоже взрослая и умная, Маршалл, – заявила она, и я невольно усмехнулся.

– Ладно, я всё сделаю.

– Если что, она обожает клубничный чизкейк. Готова душу за него продать.

Я улыбнулся.

– Понял. Спасибо, Кейт.

– И тебе спасибо, Тео. Не говори ей, что я сдала её, а то она опять взбесится.

– Не скажу.

Я прервал звонок и без сил откинулся на спинку кресла. За всё это время я спросил у Ханны о многом – о прошлом, о страхах, о ДиЛаурентисе. Но ни разу не спросил про её день рождения.

Я всё исправлю, детка. Я верну тебе праздник. Даже если ради этого придётся перевернуть весь грёбаный мир.