Отец и сын Иштуловы просматривали газеты, когда Александра Макаровна, вбежав в комнату, сообщила:

— Иван Филиппович к нам! В сенцах. В комнатах, говорит, жарко, душно.

По выражению лиц мужчин трудно было догадаться, то ли они недовольны такой честью, то ли не поняли, о какой важной персоне шла речь.

Хозяйка дома решила растолковать:

— Ну что уставились? Сам директор завода к вам пожаловал, Иван Филиппович Мурзайкин! Архип, чего сидишь? Переодевайся побыстрее. Рубашку белую надень. Неловко, чай, в таком затрапезном виде высокое начальство встречать. Аркаша, сбегай в магазин, купи бутылочку беленького или коньячку, а я самовар раздую, на стол соберу.

Аркадий вопросительно взглянул на отца. Тот, поразмыслив, решительно распорядился:

— Не суетись, мать. И никаких выпивок, закусок. День сегодня не праздничный, гостей мы к себе не звали. А с директором, раз уж он пришел, поговорим в том виде, в каком мы есть.

— Да ты что, Архип! — удивилась хлебосольная жена. — С каких же это пор в нашем доме гостям стали не рады? Не обедняем, чай!..

— Мама, — остановил Александру Макаровну сын. — Ты же ничего не знаешь. Вот и помолчи.

Архип Прокопьевич, как был в полинявшей полосатой пижаме, так и вышел к Мурзайкину. Он понимал: не с добрыми намерениями пожаловал к нему Иван Филиппович. И оттого чувствовал себя крайне неловко.

— Решил заглянуть к тебе, старина, — вроде бы не замечая смущения и растерянности Иштулова, сказал Мурзайкин. — Скоро будет готов наш новый заводской дом. Так вот, лично знакомлюсь с жилищными условиями своих рабочих и инженерно-технического персонала. Надеюсь, разрешишь осмотреть твои частнособственнические хоромы? Как-никак здесь живут двое моих лучших работников — отец и сын.

— Пожалуйста, Иван Филиппович, проходи, всегда рады. Только, может, не очень убрано у нас, дело к вечеру, пришли с работы, прилегли отдохнуть, газеты почитать.

Архип Прокопьевич распахнул перед Мурзайкиным дверь в комнату.

Из столовой навстречу гостю вышли Аркадий и Александра Макаровна.

— А, и молодая смена дома! — бодро приветствовал Иван Филиппович Иштулова-младшего. — Ну, выходит, я в самое время.

Мурзайкин прошелся по всем комнатам-клетушкам, осмотрел оконные рамы, кулаком постучал по стенам, глубокомысленно, сочувствующе заметил:

— Да… тесновато, тесновато живете, друзья. Да и домишко уже ветхий.

— Как не ветхий! — отозвалась Александра Макаровна. — Труха с потолков так и сыплется. Да и стенки… Одно название. Ткни посильнее пальцем — дырка образуется. Давали нам сколько-то годков назад квартирку в каменном доме с удобствами, не пошел Архип Прокопьевич.

— Это почему же? — удивился Мурзайкин.

— Совестливый больно, все о других заботится, — продолжала женщина. — А чтобы я не ругалась, так он придумал — вроде в тех домах воздух хуже и шумно очень. Да еще огородишка, мол, не будет. А в наши с ним годы, ох, как кости болят, когда уходишься на этом самом огороде. Дешевле на базаре купить. Да и других забот сколько — дрова заготовляй, топи каждый божий день, а сколько воды на себе переносишь.

— Правильно говорит хозяйка, — поддержал Мурзайкин. — А тут сын женится… Я часто вижу его в обществе одной малюсенькой, с наперсток, девушки. Аркадий, неужели не мог себе найти другую подружку.

— А мне и это хороша, — обиженно ответил Аркадий.

— Да я и не говорю, что она плоха, но уж слишком миниатюрна, — упорствовал Иван Филиппович.

— Я жениться не спешу, так что до свадьбы подрастет.

— Что мала — полбеды, — отозвалась Александра Макаровна, — Это раньше бывало в деревнях выбирали невест покрупней да посильней, для тяжелых работ пригодных. Я уж об этом молю бога, чтобы характер был добрый да уживчивый.

— Да, уж характерец у Пиньпи Каштановой что надо! — хитро подмигнув Аркадию, сказал Мурзайкин. — Ну, да это дело молодых. А наша стариковская забота совсем другого рода. — Иван Филиппович вынул из кармана записную книжку, ручку-самописку.

— Так что, писать? На какую квартиру претендуете — на двух- или трехкомнатную?

— У нас на заводе есть семьи с грудными детьми по частным квартирам маются, — сказал Архип Прокопьевич. — А мы как-никак в собственном доме живем. В тесноте, да не в обиде.

— Вот всегда так, — жалобно произнесла Александра Макаровна. И, поняв, что с квартирным вопросом покончено, обиженно хлопнув дверью, вышла из дома.

— Я решил в первую очередь обеспечить жильем передовых людей завода, так что брось скромничать, — заявил Мурзайкин. — Если сам смирился с таким вот допотопным бытом, сыну-инженеру не мешай культурно жить. Правильно я говорю, Аркадий Архипович? Хибару эту загоните на дрова, а ордер на квартиру я вам гарантирую. Хватит прибедняться. Рабочий стаж у тебя, Архип Прокопьевич, помнится, с первого года первой пятилетки? То-то, брат! Если не теперь, то когда же нам, старикам, пользоваться благами социалистического общества? Ну, бывайте здоровы!

Как только Мурзайкин ушел, Александра Макаровна напустилась на мужа:

— Архип, да ты по причине старости ума не лишился? Такой человек к тебе пришел, всей душой расположенный… А он — только хмурится да смотрит исподлобья! Квартиру ему силком навязывают, а он так и отбрыкивается, так и отбрыкивается…

— Вот именно, силком навязывают, — перебил жену Архип Прокопьевич. — А знаешь ли ты, Александра, чего за это хочет от меня Мурзайкин? То-то вот! А говоришь! Хочет он, чтобы я на старости лет совестью своей поступился, против Сергея Кирилловича пошел. Не ладит директор с главным инженером, интриги против него всякие заводит. Дошел до того, что Пухвира Явушкина разыскал, заставил жалобу на Сергея Кирилловича написать в партком: за отца, мол, не признает, помощи на старости лет не оказывает. А кто же не знает, какой отец он Сергею? Негодяй он, а не родитель! Узнала об этом Харьяс Харитоновна, обратилась в областной комитет партии. Рассказала, что в трудовом лагере, где она во время войны находилась, Явушкин на немцев работал, то ли охранником, то ли конвоиром был. Даже доказательства какие-то представила. На днях собираем партком, чтобы обсудить все эти дрязги. Кто-то из обкома партии приедет. Вот Мурзайкин и подкупает государственным добром людей. А я-то остался за секретаря парткома: сам-то он в отпуске, в санаторий уехал…

— Вон оно какое дело! — возмутилась Александра Макаровна. — А что же ты, старый партеец, сразу мне всего этого не объяснил? Я бы его, проходимца, за такое дело так встретила!..

— А вот за тем и не объяснил, — улыбаясь, сказал Аркадий.

— И теперь не стоило, да ведь загрызла бы… — укоризненно уточнил Архип Прокопьевич.

Когда мать вышла, Аркадий сказал отцу:

— На заводе все на стороне Чигитова.

— Вот Иван Филиппович и заволновался. Чувствует, что может с высокого поста свалиться.

— Не думаю, чтобы дело дошло до такого: у него тыл крепкий. Всюду связи, друзья, знакомства.

— Многое зависит от Сергея Кирилловича. Если он, по деликатности своей, будет только защищаться, директор отделается легким испугом. Если же поведет себя принципиально, наступательно…

А Мурзайкин уже был в семье пострадавшего рабочего. Выразил его отцу и матери сочувствие по поводу несчастья, осведомился, дома ли невестка.

— Сейчас ее позову. Целыми сутками, бедная, просиживает в больнице у постели мужа. Недавно вернулась, так вот легла отдохнуть. — Старая мать была польщена посещением такого важного человека. У нее на глазах даже слезы просохли.

— Здравствуйте, милая, — сердечно приветствовал Мурзайкин молодую женщину. — Понимаю, понимаю, как вам сейчас трудно. Но где уверенность, что труднее не будет? — Все трое, не поняв, куда клонит важный гость, испуганно уставились на него. Иван Филиппович охотно объяснил, что имел в виду: — Я беседовал с главным врачом больницы. Он мне откровенно сказал: большая поверхность тела поражена, опасно для жизни.

Обе женщины зарыдали. Отец пострадавшего возразил:

— Странно, я тоже с главным врачом беседовал, он мне объяснил, что опасно для жизни, если третья часть тела обожжена, а у него много меньше.

Но женщин успокоить было нелегко:

— Врачи, они такие, родным никогда правды не говорят. Милый мой сыночек, неужели ты навсегда покинешь нас?! — в голос зарыдала мать.

Мурзайкин уже был не рад, что так далеко зашел.

— Что бы там ни случилось с вашим мужем и сыном, завод не оставит вас в беде. У меня есть возможность оказать вам единовременную материальную помощь из директорского фонда. Я уже издал приказ об этом. За деньгами завтра зайдете и бухгалтерию. Вижу, и квартирка у вас тесновата. Специально зашел, чтобы проверить, как вы живете. Постараемся и в этом помочь. Но все это, так сказать, одна сторона дела. А вдруг случится беда? Ребенок останется сиротой, без средств к существованию. Советую подписать вот это заявление. И ваше будущее будет обеспечено.

Иван Филиппович положил на стол отпечатанный на машинке лист, достал из нагрудного кармана ручку.

Первым ознакомился с заявлением отец семейства. Потом он протянул его невестке. Та прочитала, отодвинула листок подальше от себя:

— Надо бы с мужем посоветоваться, — сказала она. Мурзайкину эта предусмотрительность не понравилась: подумаешь, какие осторожные да принципиальные! Он готов был взять заявление обратно, но жена пострадавшего уже прятала его в свою сумочку. Не вырывать же из рук!

— Хорошо, пусть он прочтет, вместе подпишете и завтра занесете мне. Лично мне, — подчеркнул он. — Договорились? А об остальном я позабочусь сам… Всего доброго!

Мурзайкин хотел еще завернуть к Альдиарову, но подумал: тот свой человек, и сам знает, как ему вести себя, и чем эта преданность будет оплачена…

Решив так, Иван Филиппович погнал машину за реку Эль, в лес. Там, неподалеку от большака, в укромном местечке в тени старых мощных лип приютился ресторан «Дубрава».

Директор ресторана, Анфиса Терентьевна, встретила Мурзайкина, как всегда, радушно. Она велела для полной конспирации загнать машину в складское помещение и повела гостя в свой кабинет. Туда уже был подан изысканный ужин.

— Только у тебя и отдыхаю душой, — признался Мурзайкин, привлекая к себе полногрудую, мягкотелую Анфису. — Особенно, если неприятности по работе.

— Ох, Иван Филиппович, дознается жена, что ты сюда зачастил, будет тебе головомойка!

— Я уже говорил тебе — нет у меня жены. Есть мать моей дочери, врач, которая живет только своей работой.

— Странно как-то у вас… — продолжала допытываться Анфиса. — Она ночует в своем санатории, ты — у меня. А в семье — ни скандалов, ни драк. Или скрываешь от меня?

— У нас полное доверие. Я не сомневаюсь, что она спит в своем кабинете, у нее нет оснований подозревать, что я… провожу ночи в загородном ресторанчике.

— И все же ты не любишь меня, — шла ва-банк коварная любовница, трогательно пригорюнившись.

— Это еще что за новости? — оскорбился Мурзайкин.

— Если бы любил, совсем ушел бы от нее. А то что получается? Любовь справлять ко мне едешь, а семейную жизнь создаешь с ней. Обидно мне от этого делается.

— Ну, брось, брось, опять за свое, говорил ведь, как выйдет замуж дочь, так и порешу с женой, разведусь.

— Что-то твоя доченька не торопится замуж. То ли разборчивая очень, не в папашу, то ли с изъяном каким — не берут.

— Ну, ты дочери моей не касайся. Не для твоих грязных рук занятие!

— Ах вот как! — оскорбилась Анфиса. — Значит, мои руки грязные для твоей дорогой доченьки? Да? Грязные? А ну, повтори, боров ты прожорливый! Зачем же, как приспичит, целуешь эти самые руки?!

— Да замолчи ты, дура, замолчи, люди услышат, — неловко стал успокаивать ее Мурзайкин.

— А мне плевать, что услышат, пусть слышат! Я женщина одинокая, ни перед кем отчитываться не обязанная, не то что ты!

Иван Филиппович налил себе стакан водки, залпом выпил. Ткнул вилкой в одну тарелку, в другую: ничего есть не хотелось. А Анфиса еще громче кричала:

— Вот зачем ты сюда повадился — на бесплатное угощение! Бессовестный, нахал, одинокую женщину объедаешь. А еще директор, красную книжечку в кармане носишь.

— Анфиса, да замолчишь ты, наконец, или нет? — Мурзайкин не знал, что предпринять, чтобы унять женщину. Налил себе еще стакан водки, потянулся к рюмке Анфисы.

— Хватит дуть, беспутная душа твоя! Она денег стоит, — закричала та, вырывая из рук Ивана Филипповича бутылку.

— Слушай, да ты, по-моему, уже с кем-то напилась до чертиков! — сообразил раздосадованный гость. И окончательно сник, почувствовав себя обворованным средь бела дня.

— А тебе какое дело? Ты, что ли, расходовался? Ты за себя боишься заплатить, не то чтобы одинокую женщину поддержать.

Мурзайкин в сердцах выхватил из внутреннего кармана десятку, бросил ее на стол.

— На вот, подавись! Думал, женщину нашел, а она, оказывается, обыкновенная шлюха, паскуда. — И, пометавшись по кабинету, выскочил на улицу.

А вслед ему неслось:

— Я тебе покажу, какая шлюха. Я тебе этого так не оставлю, помяни мое слово, боров беспутный!

Никогда еще Иван Филиппович не чувствовал себя таким обиженным, несчастным. Да что это в самом деле? Любовница, грубая, бесчестная женщина, всякий раз запускающая руки в его карманы, посмела испортить ему настроение, так оскорбить. Да уж ладно, если все этим и кончится, но ведь она еще чем-то угрожает. А что, если возьмет, да и напишет или расскажет обо всем Уге? Он представил, какое страдание появится на красивом, благородном лице жены. Она, конечно, не станет упрекать его, осыпать, как Анфиса, бранью. Только еще больше отдалится, уйдет в свою работу.

Ивану Филипповичу стало не по себе: унизиться до какой-то беспутной торгашихи! Стало жаль жену: ведь она лучше всех тех женщин, которых он знавал. Зачем же он так ее обижал, обворовывал себя? Все, конец распутству! Так недолго остаться и без семьи на старости лет.

Иван Филиппович почувствовал, как его грудь прямо-таки распирает от любви и уважения к жене, такой милой, красивой, благородной и интеллигентной. С этого часа он будет принадлежать лишь ей. Он постарается искупить свою вину, добиться прощения. Уга добрая, сердечная, чуткая, она непременно поймет его, все простит.

Домой Мурзайкин приехал почти успокоенный принятым решением. Вот сейчас он бросится к жене, расцелует ее, и в семье навсегда восстановятся мир и согласие.

— Женушка! — с порога ласково крикнул он. — Где ты там? Я хочу тебя видеть.

Но ему навстречу вышла дочь.

— Что это с тобой, отец? — удивленно спросила она. — Выпил лишнего, что ли?

— Выпил, но не лишнего, а чуть-чуть, для душевного покоя и равновесия. И хочу видеть свою милую женушку, твою мамочку. Где она?

— Ты же знаешь, где: на работе, в санатории.

— Почему не дома? Я хочу, чтобы моя жена была дома!

— Она, видишь ли, не знала, что ты сегодня опять не заночуешь в… своем служебном кабинете.

Анна с такой брезгливостью посмотрела на отца, что тот ужаснулся — им все известно.

Это было очень не вовремя: предстояло заседание парткома, и кто знает, чем оно для него кончится?