Сергей Кириллович собирался домой, когда в его кабинет вошла секретарша.

— Вас просит зайти Иван Филиппович. — Галина, обиженная невниманием Чигитова, в последнее время держалась с ним очень официально.

— Хорошо, сейчас зайду, — ответил главный инженер.

— Хочу тебя предупредить еще об одной неприятности, — начал Мурзайкин, кивнув Сергею Кирилловичу на стул рядом с собой. Дверь в кабинет закрыта, кроме них двоих здесь — никого, а Иван Филиппович говорил таинственным полушепотом. Именно в этом Чигитов сразу почувствовал что-то нечистое, — На днях ко мне заходил твой родитель. Расспрашивал о тебе: какую должность занимаешь, какой оклад у тебя? Жаловался, что ты его знать не хочешь. Я, конечно, как мог, заступался за тебя, напомнил ему о его темном прошлом, ну, чтобы он не очень-то хорохорился… Но он все равно очень воинственно настроен, хочет с тебя алименты взыскать. Имей в виду.

Сергей Кириллович никак не мог понять, о чем речь. Возможно, Мурзайкин шутит, хочет загладить свою вину перед ним?

— Что-то я не понял вас, Иван Филиппович, — ответил Чигитов. — Мои родители сами пока работают, вполне обеспечены… О каких же алиментах разговор? На содержание Романа, что ли? Но я же каждый месяц посылаю… А они сердятся, говорят — не надо. Иной раз даже возвращают мне деньги.

— Ты что, Сергей Кириллович, за дурака меня принимаешь? — оскорбился Мурзайкин. — Я же не о Кирилле говорю. Какой он тебе родитель? Я толкую о твоем родном отце — о Пухвире Явушкине.

— Какой Пухвир Явушкин? Разве мой отец, Кирилл Герасимович Чигитов, мне не отец? — сказал Сергей Кириллович и только тогда понял, как нелепо прозвучала эта последняя фраза.

Мурзайкин неискренно усмехнулся, чтобы смягчить обстановку. Потом участливо проговорил:

— Сережа, ты что, в самом деле до сих пор не в курсе? Нет, просто удивительно! Обычно такие тайны раскрываются сразу же. А тебе, по-моему, уже под сорок.

— Тридцать шесть, — уточнил Чигитов.

— Ну вот, я и говорю… Кирилл Герасимович усыновил тебя после того, как Харьяс вышла за него и разыскала тебя в детском доме. С Явушкиным у них что-то не сложилась семейная жизнь. Был он до революции кулаком, а во время революции и гражданской войны — атаманом бандитской шайки. Потом пиликал на скрипке в каком-то цирковом балагане. Во время Великой Отечественной войны хотел дезертировать с фронта, прикинулся глухим. А моя жена, Уга Атласовна, уличила его в симуляции и добилась отправки в штрафной батальон. Все думали, что он погиб, а вот, оказывается, вернулся живым и невредимым. Прямо скажу, не повезло тебе, Сергей Кириллович. Нехорошо, конечно, так говорить, сами мы с тобой фронтовики и могли сложить головы, но сгинь вовремя Явушкин, не было бы у тебя всех этих неприятностей из-за него.

Чигитов начинал верить: какая-то доля правды есть в том, что говорил сейчас Мурзайкин. Где-то в глубинах памяти запечатлелись некие скрытые намеки людей, неосторожно брошенные слова матери. Однажды, во время войны, когда он прибыл в свою часть и сообщил ей о гибели Тамары, она горестно воскликнула: «Сынок, у тебя видно моя судьба». Сразу же он как-то не нашелся или не осмелился спросить, что она хотела этим сказать. Ему всегда казалось, что мать очень счастлива со своим мужем и, как он полагал, его отцом. А позже не раз думал, что она имела тогда в виду?

Еще раньше, когда он был взят из детского дома, соседи, знакомые, глядя на него, о чем-то таинственно переговаривались. Ему казалось это странным: о чем шушукаться? Ведь ни он, ни его родители не делали тайны из того, что он был похищен и вот только теперь найден родителями. Да мало ли было чего-то такого, что казалось ему несколько непонятным, а то и подозрительным. Но он был слишком счастлив в обретенной семье, чтобы обращать внимание на пустяки. А вот сейчас… И все же он поверит в услышанное лишь после того, как это подтвердит его мать.

Что касается Мурзайкина… Нет, не из участия все это он сейчас ему говорит. Не исключено, что Мурзайкин по собственной инициативе разыскал этого самого Явушкина и подал ему идею взыскать с Сергея алименты. А чтобы замести следы подлости, сам же ставит Чигитова об этом в известность: вот, мол, как я дружески к тебе отношусь, цени! И не пытайся защищаться. У директора Мурзайкина в руках против тебя вон какие карты — козыри!

— Иван Филиппович, что вы хотите всем этим сказать? — спросил Чигитов, следя за выражением лица Мурзайкина.

— Да помилуй, Сергей! Ну что я хочу сказать? Да просто предупредил тебя, чтобы ты был в курсе… Ну, чтобы не было для тебя неожиданностью… А то получишь повестку в суд или на заседании парткома возникнет разговор о сыновьих обязанностях, а ты даже не будешь знать, как говорится, что к чему.

— Значит, уже об этом известно и в парткоме?

— Ну, этого точно я уж не знаю, но Явушкин грозился. Ты меня правильно, Сережа, пойми: что я мог сделать? Говорю же, не повезло тебе с отцом.

— Я знаю только одного отца — Кирилла Герасимовича Чигитова, чьи отчество и фамилию ношу. О другом отце, так называемом отце, слышу впервые, так что…

— Ну в это, положим, едва ли кто поверит, — ввернул Мурзайкин, окончательно выдав себя.

Сергей Кириллович, не прощаясь, вышел из директорского кабинета.

Полина расплатилась с шофером такси и, взяв из багажника чемодан, подняла глаза на окна и балкон своей вутланской квартиры. Впрочем, будний день, рабочее время… Хотя бы вечером Сергей вовремя явился домой. Она не спеша поднялась на третий этаж, достала ключ из кармана плаща, открыла дверь: господи, какой же у него всегда беспорядок! Это, с одной стороны, огорчало — предстояли стирка, уборка, с другой, утешало — возможно, и нет у него другой женщины?

Полина повесила в прихожей плащ, сняла туфли и, сунув ноги в просторные мужнины шлепанцы, прошла в столовую.

Как все же утомительна дорога. Прежде Полина извещала мужа о выезде телеграммой, и он встречал ее на вокзале. На этот раз она выехала из Ленинграда неожиданно не только для Сергея, даже для самой себя.

Пожалуй, и сейчас она не станет звонить мужу. Пусть ее приезд будет для него сюрпризом. Только вот приятным ли? В этом она теперь сильно сомневалась.

Даже не отдохнув как следует, Полина стала рыться в ящиках письменного стола: нет ли там каких доказательств неверности мужа — записки или письма… Но нет, ничего такого она не обнаружила, всюду тетради, блокноты, листы, испещренные математическими вычислениями, техническими текстами. Полину это слегка успокоило, обрадовало. В ее отсутствие муж, выходит, еще и работал, а не только занимался амурными делами. И все же быстрее бы он шел с завода, ей есть о чем говорить.

Несмотря на усталость и дурное настроение, она все же решила навести в квартире порядок. Пусть поймет Сергей, как удобна и приятна жизнь, если жена рядом. Хватит ему прозябать на этой периферии, пора вернуться в Ленинград. Тем более что совсем скоро будет готова их кооперативная квартира. По-хорошему не поедет, она силой заставит. Для этого у нее теперь есть веские аргументы. Не отвертится!

Закончив уборку, Полина умылась, переоделась, подкрасила губы. Вот-вот должен прийти Сережа. Что бы повкуснее приготовить на ужин? Она пошла на кухню, открыла холодильник: кроме яиц, масла и колбасы ничего там не было. Оно и понятно, питается преимущественно в столовой, разве только утром перекусит дома… Ладно, сегодня она его накормит яичницей, а с завтрашнего дня будет готовить что-нибудь повкуснее, семейное, так сказать.

Полина прошла в кабинет и в ожидании мужа прилегла на диван, прикрывшись теплым халатом. Шло время, уже темнело, а Сергей все еще не приходил.

Десятый час… Где он может пропадать до сих пор? Совсем забылся, почувствовал себя свободным.

Полина бросилась к телефону, попросила соединить ее с главным инженером завода тракторных запасных частей. Но ей никто не ответил. Потом она звонила туда через каждые десять минут, пять… Результаты были прежними. Полина подосадовала, что не предупредила Сергея о своем приезде.

Не находя себе места, женщина носилась по комнатам, выбегала на балкон, прислушивалась к шагам на лестничной площадке. Все ясно: остался ночевать у любовницы!

Полина негодовала на Сергея, ненавидела всех женщин, — ведь одна из них отняла у нее мужа, — раскаивалась в том, что так дорого заплатила за удовольствие жить в большом городе. Чужой, никому не нужной почувствовала себя в Вутлане. От жалости к себе она зарыдала. Но постепенно усталость сделала свое: Полина впала в тревожную дремоту.

Спустя какое-то время она вдруг услышала, как кто-то осторожно отпер дверь, вошел в прихожую.

«Сережа!» — несказанно обрадовалась она и вскочила с дивана. У нее часто, испуганно билось сердце. Взглянула на будильник — второй час ночи.

Сергей включил свет в прихожей, сбросил туфли… Полина вспомнила, что его шлепанцы у нее и поспешила выйти, чтобы он их не искал.

— Полинка! — искренне обрадовался Сергей, увидев ее, и, как был в носках, подбежал к ней, поцеловал. — Давно приехала? Почему не позвонила? Вместе съездили бы в Чебоксары к матери.

— В Чебоксары? Ты был в Чебоксарах у матери? — усомнилась Полина. — А я думала у любовницы.

Из груди Сергея вырвался стон.

— Умоляю тебя, не говори хоть ты глупостей. У меня сейчас такое состояние… — В его голосе было искреннее отчаяние.

— Вот твои туфли, надевай, я сейчас свои достану, — чуть смягчившись, сказала Полина. — Что у тебя стряслось? По работе или…

— И по работе, и не по работе, — не поняв жену, ответил Сергей. — Говорят же: беда одна не ходит.

Они прошли в столовую, сели рядом на диван. Полина, настороженная, холодно смотрела на мужа, ожидая объяснений.

— Во-первых, один рабочий, незаконно получив уайт-спирит, решил промыть свой грязный комбинезон и еще не просохший надел его. Комбинезон вспыхнул, человек получил серьезные ожоги, — начал рассказывать Сергей, довольный, что есть перед кем облегчить душу.

— А при чем здесь ты? — удивилась Полина. — На нашем заводе, в Ленинграде, за такое отвечает инженер по технике безопасности.

— За такое должны отвечать все! — В сердцах возразил Сергей. — И директор, и главный инженер, и инженер по технике безопасности: нарушена инструкция отпуска горюче-смазочного материала, чуть не погиб человек. Дело тут в другом: Мурзайкин хочет всю ответственность свалить на одного меня: он, дескать, тут ни при чем — не его сфера деятельности, а инженера по технике безопасности он взял под защиту — это же его будущий зять. Во всяком случае, так говорят. В заводскую многотиражку кто-то написал статью, в которой вся вина за несчастный случай сваливается на меня. А написана она явно по совету и под диктовку директора. Редактор газеты Леонид Васильевич Иревли такую необъективную корреспонденцию не напечатал. Мурзайкин стал грозить ему увольнением за превышение прав. Мне он поставил в вину то, что я рекомендовал райкому партии Иревли на должность редактора. Дескать, друг друга поддерживаем. Но это уже его контробвинение. Дело в том, что он сам, как только приступил к работе, стал собирать со всех концов света своих дружков на руководящие должности. А я возражал: специалисты, которые у нас работали, во всех отношениях хорошо себя зарекомендовали. На каком же основании их увольнять? А потом, кто знает, на что способны протеже Мурзайкина? Я поговорил кое с кем из парткома, меня поддержали. Мурзайкин поставил себе целью избавиться от меня.

— Ну и хорошо! — обрадованно произнесла Полина. — Подавай заявление и поедем в Ленинград. Тебе хуже, вот увидишь, не будет!

— Об этом не может быть и речи! — решительно отрезал Сергей. — Уйти по-хорошему — одно дело, но так, признав свое поражение, — никогда! Мурзайкиных нужно ставить на свои места. А то что же получится, если мы все всегда без борьбы будем уступать позиции всяким карьеристам и хапугам?

Полина, обидевшись — для мужа дороже, чем она, какие-то там принципы, — ядовито заметила:

— Зачем же ты ездил к матери? Чем она тебе поможет? Что-то не вяжется одно с другим.

— Все вяжется, — устало заметил Сергей. — Только, может, ляжем спать? Я очень устал. Утром все остальное расскажу. — Он попытался обнять, привлечь к себе жену. Та грубо отстранила его руку.

— Нет, я должна все знать немедленно.

— Что за срочность? — обиженно спросил Сергей. — Поверь, Полина, я едва сижу, а завтра мне к восьми на работу.

— Я тоже очень устала. Вон какой путь проделала.

— Почему не сообщила о выезде?

— Он еще спрашивает! Когда ты мне последний раз писал? А ну вспомни? Месяц назад! На мои последние письма ты так и не ответил. Почему?

— Ты знаешь, почему. Потому что я больше так жить не могу. Или ты переезжаешь в Вутлан…

— В Вутлан? Да тебя самого скоро отсюда выгонят!

— Или…

— Или?

— Хватит, Полина, ты сама понимаешь, что делают люди, у которых не ладится семейная жизнь.

— Спасибо, наконец-то во всем признался, — мстительно возликовала женщина. — Но знай, тебе это дорого обойдется. Против тебя все люди восстали потому, что ты распутничаешь.

— Как ты смеешь такое говорить? Какие у тебя доказательства? — возмутился Сергей.

Полина вскочила с дивана, подбежала к чемодану, откинула его крышку.

— Вот какие! — она бросила в лицо мужу вдвое сложенный конверт.

Сергей понял — анонимка. Ему не хотелось о нее марать руки. Но любопытство взяло верх. Что же ему еще вменяется в вину? Он вынул из конверта тетрадный лист. И сразу же узнал измененный почерк Мурзайкина. Иван Филиппович писал Полине, что ее муж сожительствует со своей секретаршей Галиной.

— Ну что? — спросила Полина.

— Очередная клевета, — равнодушно ответил Сергей.

— Правда, а не клевета. Была бы клевета, ты возмущался бы, отказывался.

— Я устал возмущаться. А отказываться… К чему? Ты же больше веришь анонимкам, чем мужу.

— Кроме анонимок, есть еще факты!

— Какие факты? — с упреком спросил Сергей.

— Где ты сегодня был до часу ночи?

— Я же тебе сказал: ездил в Чебоксары к родителям, к матери, — как-то вроде бы виновато и смущенно уточнил он.

— Не верю! Докажи!

В портфеле, который Сергей оставил в прихожей, лежал небольшой альбом. Мать привезла его из трудового лагеря Ростока и сегодня передала ему. Там среди карикатур на немцев был портрет и Пухвира Явушкина, предавшего свой народ, служившего врагам родины.

— Я берегла этот альбомчик в лагере, рискуя собственной жизнью, — сказала Сергею мать. — Покажи его Явушкину. И он откажется от всех своих притязаний. А еще лучше передай этот документ, куда следует. Я сама хотела это сделать, но думала, что его давно нет в живых.

Сергей мучительно размышлял, стоит ли посвящать Полину в эту трагическую историю его жизни. Разъяренная обидой, ревностью, она едва ли сможет понять его состояние, настроение. Скорее он даст ей в руки новое оружие против себя.

— Ну чем я тебе докажу? — устало произнес Сергей. — Завтра позвони матери, сообщи о своем приезде, спроси ее, был ли я, когда уехал.

— Так она и выдаст тебя! — возразила Полина. — А потом, ты ведь по служебному телефону можешь еще раньше с ней созвониться, предупредить ее.

— Ну сейчас звони! — крикнул Сергей, не выдержав. — Я спать хочу, постели постель.

— Ты что кричишь на меня? Натворил тут всяких безобразий, а на мне зло срываешь!

— Полинка, брось болтать чепуху! Мы столько времени не виделись, неужели нам больше не о чем поговорить?

— Не заговаривай мне зубы! Видно не о чем, если даже на письма перестал жене отвечать. Вон как устроился: не жизнь, а малина! Никуда не нужно ходить, любовница всегда под руками — нажал кнопку, и она тут как тут. В кабинете неудобно, она домой прибежит. В пустой квартире никто не помешает. Бессовестный, у тебя взрослый сын, хоть бы его постеснялся!

— Поля, умоляю тебя, остановись, что ты мелешь? Ты же сама себе противоречишь.

Но жена его не слушала, все больше распаляясь, она продолжала:

— Только теперь я поняла, почему ты мне позволил жить в Ленинграде: тебе нужна была свобода.

— Постыдись! Ты же сама устроилась там на работу, не захотела возвращаться в Вутлан. Сколько раз я приезжал за тобой, и всегда ты придумывала причину, чтобы остаться.

— Значит, еще тогда догадывалась, что наша жизнь не может быть счастливой в Вутлане.

— Прекрати болтовню, у меня голова от боли раскалывается!

— Ну, конечно, натешился с любовницей, слушать жену тошно. Можешь убираться туда, откуда пришел. До утра я останусь здесь, утром уеду. Якшайся со своей шлюхой, пока не выгнали из партии и с работы.

— Послушай, Поля, что с тобой творится? Я тебя такой никогда не видел. Провинилась передо мной и хочешь свои грехи взвалить на меня?

— Ты что, издеваться еще надо мной вздумал?! — разгневанная Полина схватила со стола кофейник и швырнула в мужа. — Дура я, дура! Чтобы не выставить тебя на посмешище, сидела дома как монахиня.

Сергей оттолкнул ногой кофейник, упавший рядом, вышел в прихожую, стал обуваться. Но как только он взялся за дверную ручку, чтобы выйти из квартиры, выскочила Полина, повисла у него на шее.

— Нет, не уходи, прошу тебя, — взмолилась она. — Прости меня, извини, я погорячилась. Не могу без тебя, не могу!

Полина приникла к мужу, обняла его, сразу успокоилась.

Сергей вернулся в комнату, сел на диван. Жена пристроилась у него на коленях.

— Поклянись, — прошептала она.

— В чем?

— Что у тебя нет другой женщины.

— Поля, ты опять за свое?

— Что хочешь делай со мной, ревную я тебя, понимаешь, люблю, поэтому и ревную.

— У меня появилась отличная мысль.

— Какая, дорогой?

— Я не пущу тебя больше в Ленинград. Мне трудно одному: даже поговорить откровенно не с кем. И потом… я ведь живой человек. Если такая жизнь будет продолжаться, я не отвечаю больше за себя.

— Я не оставлю больше тебя одного. — Полина обхватила шею мужа руками.

— И напрасно ты затеяла строительство квартиры.

— Да, деньги в любое время отдадут обратно.

— Вот и прекрасно, будем считать, что договорились, — сказал Сергей. И даже попытался улыбнуться. Но на душе у него не стало ни спокойней, ни светлей.