Рано утром Мурзайкину позвонил заместитель секретаря парткома Иштулов:

— Иван Филиппович, здравствуй. Вчера вечером к нам на завод приехал инструктор промышленного отдела обкома партии Христов. Вызывал меня, беседовал с главным инженером, просил разыскать тебя. Допоздна искали по всем телефонам — не нашли.

— Знаешь, ведь, где я был, — с упреком произнес Иван Филиппович. — Обследовал жилищные условия трудящихся. Так бы и сказал.

— Дак я так и объяснил Тодору Гроздановичу. Он ничего, просто ставлю тебя в известность. Ну и чтобы нигде не задерживался, вовремя прибыл на завод. Христов обещал приехать часам к девяти.

— Какое у него настроение? — не смог скрыть беспокойства Мурзайкин.

— Да трудно сказать, — дипломатично ответил Архип Прокопьевич. — Никаких замечаний, выводов не делал. Только задавал вопросы, слушал, кое-что записывал. Просил сегодня собрать расширенное заседание парткома. Договорились на десять утра.

— Ну, это ладно, понятно, но не уловил, как он настроен в отношении Чигитова? Поддерживать будет или… как? Ведь такой несчастный случай по его вине, — нетерпеливо допытывался Мурзайкин.

— Не знаю, ничего не говорил, — повторил Архип Прокопьевич. — Но вообще-то, по-моему, он хорошего мнения о Сергее Кирилловиче.

— Христов давнишний приятель Чигитовых. Можно сказать, родственник. Разве он может быть объективным в оценке сложившейся обстановки?

— Постой, постой, Иван Филиппович. Какой же он, болгарин, родственник чувашам Чигитовым? — не понял Иштулов.

— Он в молодости ударял за матерью Сергея, Харьяс. Не исключено, что дело и дальше тогда у них зашло…

— Ну, Иван Филиппович, — с укоризной заметил Иштулов, — ты уж извини меня, но на таком уровне лучше бы нам не говорить.

— Ладно, ладно, я же пошутил, чтобы ты знал, — согласился Мурзайкин. — Говоришь, в десять заседание парткома? Кого приглашаешь?

Архип Прокопьевич перечислил, хотя мог бы этого и не делать.

— Вот что, пригласи еще своего сына Аркадия. По-моему, он парень умный, деловой, перспективный. Пусть выступит. Подожди, подожди. А главного технолога Саркамышева зачем? Он же не член парткома? — почему-то испугался директор завода.

— Так ведь заседание расширенное, как же без главных специалистов? Сам посуди.

— Ну, ладно, чувствую, вы там вокруг моей шеи петлю затягиваете. Только знайте, легко не дамся, если что, со многих головы полетят. — Мурзайкин угрожающе бросил телефонную трубку на рычажок: пусть Архип Прокопьевич не забывает, что разные там представители приезжают и уезжают, а директор остается. И он не простит, если его не поддержат или предадут.

Уже в проходной Иван Филиппович ощутил какую-то особую атмосферу: вахтеры о чем-то оживленно шептались, заметив его, подозрительно поспешно, на полуслове, умолкли. То же самое было и в административном корпусе: при его приближении служащие разбегались по комнатам, на их лицах мелькали вопросительно-любопытствующие улыбки. Одни подозрительно любезно, как никогда прежде, здоровались с ним, другие, напротив, подчеркнуто независимо проскальзывали мимо.

Мурзайкин понял: люди не считают его правым, их симпатии на стороне Чигитова. Ивану Филипповичу сделалось не по себе. Он стал досадовать, что вчера вечером завернул к этой грязной бабе Анфисе и не был дома, когда его разыскивали. Невосполнимая потеря. Он выпустил инициативу из своих рук. В его отсутствие людей настроили в пользу главного инженера. Но Мурзайкин знал: показать свою растерянность почти то же, что признать поражение. И он старался держаться смело, независимо, даже весело.

В это утро Иван Филиппович с особым смыслом закидывал назад голову. Только тщательно выбритый жирный подбородок при этом казался нездорово бледным и дрожал мелко, неприятно, как плохо застывший студень.

Было девять утра, а Христова все не было. Это тоже беспокоило. Иван Филиппович позвонил в партком. Архип Прокопьевич ответил, что Тодор Грозданович у секретаря горкома партии, обещал скоро прибыть.

Чего доброго, не поговорив с ним, Христов явится прямо на заседание парткома, волновался Мурзайкин.

В кабинет заглянул Альдиаров.

— Разрешите?

— Ну, конечно, Григорий Васильевич, что за формальности? — ответил Иван Филиппович и даже бодрым шагом пошел ему навстречу.

— Меня пригласили на заседание парткома, — сообщил Альдиаров. По его виду можно было догадаться, что такая честь ему не по душе.

— Ну и отлично! Выступишь, выскажешь свое мнение, отношение. Все будет в порядке! — подбодрил Мурзайкин инженера по технике безопасности. — Да, кстати, вчера вечером я обследовал жилищные условия рабочих, хотел и к тебе заглянуть. Потом подумал, чего зря время терять? Свои люди — и так все решим, договоримся.

Альдиаров без особого воодушевления кивнул головой и скрылся за дверью.

Было около десяти, когда, наконец, к Мурзайкину зашли Христов и Иштулов.

— А я уже начал думать, что Тодор Грозданович умышленно меня игнорирует, не заходит, — поздоровавшись, выговорил директор.

— В горкоме задержался, — объяснил Христов. — Вот, Иван Филиппович, с тяжелой миссией я к вам направлен: разобраться в сложившейся обстановке, во взаимоотношениях с главным инженером.

— Вот как! — удивился Мурзайкин. — А я-то полагал, что промышленный отдел обкома партии встревожен ЧП, имевшем место на нашем предприятии.

— Этим тоже, — подтвердил Христов. И пригладил рукой свои седые, но все еще густые и слегка вьющиеся волосы. — Кому же не понятно, что там, где руководители не ладят между собой, всегда страдает дело?

Мурзайкин стал обвинять Чигитова в том, что у него чемоданное настроение. Он, дескать, одной ногой здесь, другой — в Ленинграде. И похоже, собирается совсем туда бежать, так как, по слухам, жена строит там кооперативную квартиру.

Иштулов поморщился: все ведь знают, как Сергей Кириллович переживает, что жена не едет в Вутлан. А о том, чтобы бросить завод, он и мысли не допускает.

Но, чтобы преждевременно не вступать в пререкания с Мурзайкиным, Архип Прокопьевич многозначительно кивнул на настенные часы.

Христов охотно поддержал его:

— Да, пора, нас ждут товарищи. Пойдем, Иван Филиппович, там все вопросы и обговорим.

В парткоме было довольно многолюдно и шумно. От этого Мурзайкину вновь стало не по себе. Странно, что с некоторых пор здесь, на заводе, он стал вроде бы побаиваться людей. И знал почему: не верил в их доброжелательство, поддержку. Но чтобы подбодрить своих друзей, Иван Филиппович вошел в помещение парткома с высоко вскинутой головой и, подняв руку, весело крикнул, обращаясь ко всем присутствующим:

— Привет, товарищи! Утро доброе! Жаль только, что приходится его тратить на такое неприятное занятие. — И ни на шаг не отставая от Иштулова и Христова, сел рядом с ними за стол.

Уверенный вид директора и то, что он, а не главный инженер сидел рядом с представителем обкома партии, сделали свое дело: у одних поколебалась уверенность в торжество справедливости, упало настроение, у других оно, наоборот, заметно улучшилось.

Архип Прокопьевич, открыв заседание, коротко осветил вопрос, стоявший на повестке. На предприятии произошел несчастный случай: рабочий получил серьезные ожоги. Некоторые товарищи, обязанные следить за состоянием техники безопасности, вместо того, чтобы срочно принять меры по наведению в этом деле должного порядка, всю свою энергию направили на то, чтобы снять с себя ответственность за происшедшую трагедию и переложить ее на плечи другого. Так возник конфликт между группой инженерно-технических работников, принявший форму отвратительной склоки. Таким образом, виновные до сих пор не наказаны. А скандальные препирательства давно вышли за рамки служебных дел и крайне отрицательно сказываются на работе заводского коллектива.

Мурзайкин оглядел присутствующих: со многими он успел переговорить — одним намекнул на должностное повышение, другим пообещал квартиру. Третьи поняли и без того, что их директор — человек властного характера и в случае чего, сумеет воспользоваться своими властью и правами. Таким образом, его противники — Чигитов, Иревли, Саркамышев, Стемасов — окажутся в меньшинстве.

Иштулов еще не кончил говорить, а Мурзайкин, стараясь взять инициативу в свои руки, уже вскочил, чтобы сказать свое направляющее руководящее слово. И на парткоме он считал себя главным лицом. Архип Прокопьевич и Тодор Грозданович переглянулись, но решили в присутствии подчиненных не одергивать Ивана Филипповича. В конце концов главное не в том, кто первым выскажется. Мурзайкин закатил такую речь:

— Черным пятном на нашей партийной совести всю жизнь будет лежать этот трагический случай. Молодой человек, получивший ожоги, никогда не простит нам этого. Как же виновные смеют всячески уходить от ответственности за допущенное преступление? Да, да, я не оговорился — именно за преступление. Общественность всем этим крайне возмущена. Она пишет полные негодования статьи в многотиражку. Она требует сурово наказать главного виновника — Чигитова Сергея Кирилловича за безответственное отношение к своим обязанностям. Передовых людей нашего предприятия не устраивает такой технический руководитель. Он занимается не тем, чем следует, мало уделяет внимания своим прямым обязанностям. И нам известно почему — временным жильцом чувствует себя в нашем городе, всей душой он в Ленинграде, где жена строит кооперативную квартиру. Моральный облик главного инженера этими фактами не исчерпывается: на его месте другой не отходил бы от больничной койки пострадавшего, а он зашел один-два раза и успокоился. Не украшает главного инженера Чигитова и тот факт, что он уклоняется от своих священных сыновьих обязанностей. Его отец Пухвир Явушкин, можно сказать, бедствует, а Сергей Кирилл… а он не признает своего родителя, не оказывает ему материальной помощи. Жестокий, бессердечный человек наш главный инженер. Чему же он может научить своих подчиненных? Но больше всего меня возмущает другое: как ни странно, в нашей среде есть еще люди, которые способны его защищать, поддерживать. Я имею в виду прежде всего редактора заводской многотиражки Леонида Васильевича Иревли. Именно он проявил беспринципность и не напечатал фельетон о Чигитове, написанный талантливым инженером, постоянным корреспондентом нашей газеты Георгием Кокки.

Присутствующие, получив, наконец, ответ на свой вопрос — кто написал пасквиль на главного инженера, обратили взгляды на Кокки. Тот краснел, бледнел, наконец, не выдержал:

— Ну, чего уставились? Не видели?

— Видели, да не знали, — кто-то ответил за всех.

А Мурзайкин между тем продолжал:

— И нам известно, из каких соображений Иревли придержал статью — из приятельских. Я не хотел принимать его на эту должность. Еще тогда я сомневался, и, как видите, не без оснований, в принципиальности этого человека, а Чигитов мне назло взял его. Он-то знал, что делал. И его надежды на Леонида Иревли оправдались: рука руку моет…

Мурзайкин, полный благородного негодования, сел. Он был доволен собой, ибо давно усвоил, что самый верный способ защиты — нападение. Пусть теперь Чигитов и Иревли оправдываются. Им уже не до обвинений. Да и кто им поверит? Всякий разумный человек поймет — наговаривают на директора из чувства мести за его прямое, нелицеприятное выступление.

— Кто следующий? — спросил Архип Прокопьевич.

Встал Леонид Васильевич Иревли. Он спокойно сказал:

— Я не буду доказывать, что главный инженер Чигитов не имеет никакого отношения к моему назначению. На должность редактора заводской многотиражки меня направил Вутланский горком партии. Мурзайкин не покривил душой в одном: он действительно не хотел, чтобы я работал на одном заводе с ним. У него есть для этого серьезные причины. Но сейчас разговор не о них. Фельетону о главном инженере я не дал ходу, потому что в нем извращаются факты, вся вина сваливается на одного Чигитова. В то время как непосредственными виновниками являются инженер по технике безопасности Альдиаров, заведующий складом горюче-смазочных материалов, дежурный заправщик. К такому выводу пришла комиссия, занимавшаяся расследованием обстоятельств несчастного случая. Как было выяснено, существует инструкция, подписанная главным инженером Чигитовым, в которой сказано: «категорически запрещается отпускать горюче-смазочные материалы без накладной, а также не в специальную тару».

Далее там говорится, что люди, не сдавшие техминимум по ГСМ, не должны допускаться к работе на складе горюче-смазочных материалов.

Между тем на должности заправщика работает девушка, которая почти не знакома с правилами обращения с огнеопасными жидкостями. При поступлении на работу она даже не была проинструктирована Альдиаровым по техминимуму. Именно она и отпустила ведро уайт-спирита пострадавшему, у которого, кстати сказать, не было ни талона, ни накладной, ни даже разрешения заведующего складом. Так скажите, в чем же состоит вина главного инженера? Имел ли я моральное право печатать сфабрикованный на него пасквиль?

— В том, что он обязан следить за работой всех своих подчиненных, — вставил Мурзайкин, — и за все их недоделки, промашки отвечать головой. А фельетон, Леонид Васильевич, ты обязан был напечатать. Таков закон нашей демократической печати. А потом коллектив обсудил бы его и решил, кто прав — Чигитов или Кокки.

— Умно было кем-то задумано, — заметил Иревли. — Значит, публично оклеветать человека, а потом пусть он оправдывается. Нет, Иван Филиппович, демократичность нашей печати состоит не в том, чтобы печатать клеветнические статьи…

И тут с места раздался испуганный голос Георгия Кокки:

— Как же так получается, Иван Филиппович? Вы-то мне говорили, что Сергей Кириллович никаких инструкций по пользованию горюче-смазочным материалами не разрабатывал, не давал — я и поверил.

— Вот как! — неискренне усмехнувшись, отозвался Мурзайкин. — Я виноват? Он, человек с высшим образованием, писал, а я, выходит, виноват за то, что там что-то не соответствует действительности. Чай, не детский сад.

Все поняли, какую роль в этом деле сыграл Иван Филиппович.

Рядом с Кокки сидел Аркадий Иштулов.

— Ты чего это? — шепотом спросил он Георгия. — За Галину мстишь?

— Да нет… При чем тут она? — виновато ответил Кокки. — Между ними, оказывается, никогда ничего и не было. Она-то целилась, да промахнулась. Нужна ему такая… Не в том дело…

— А, понятно, как и нас с отцом квартирой соблазнял… — сообразил Аркадий.

Кокки дипломатично промолчал и возвел глаза на выступающего Иревли.

— Теперь о моральном облике Сергея Кирилловича… — продолжал редактор многотиражки. — Сам факт, что молодой мужчина живет вдали от жены порождает нездоровый интерес, подозрения. Но как можно ставить в вину человеку лишь то, в чем он бездоказательно подозревается?

Присутствующие удивленно переглядывались, недоуменно вскидывали плечи.

Аркадий ткнул соседа в бок:

— Георгий, а ну повтори сейчас же то, что ты мне сказал.

Кокки, виновато озираясь по сторонам, отодвинулся от Иштулова, пообещал:

— Я потом скажу, выступлю.

— Автор говорит, что и в этом вопросе его ввели в заблуждение, — крикнул Аркадий.

— Ха-ха, — опять напоминал о себе Мурзайкин. — Ну, кто же поверит, что молодой мужчина по нескольку месяцев постится? Ну, не Галина так Марина или Ирина, а кто-то у него есть, должен быть, если он… нормальный здоровый человек.

— Ну, а если признать, что должен быть, значит, это и неаморально, — заметил Иревли. — Что же тогда ставится человеку в вину?

— Руководителю нужно жить так, чтобы не было никаких сомнений, подозрений, — вновь бросил реплику Мурзайкин. — Почему Чигитов не берет жену к себе?

— Сергей Кириллович ответит на этот вопрос в своем выступлении, — сказал Архип Прокопьевич. — У тебя, Леонид Васильевич, все? Пожалуйста, товарищ Саркамышев.

Главный технолог был краток.

— Всем ясно, что директор завода Мурзайкин организовал травлю главного инженера. Несчастный случай, происшедший на заводе, это только повод, да и то очень неудачный. Дело тут в том, что Сергей Кириллович не позволяет Мурзайкину чинить на заводе произвол. Кому не известно, как Мурзайкин выживал некоторых специалистов, в частности меня, чтобы посадить на наши места своих дружков. Вот Мурзайкин и решил сначала избавиться от несговорчивого главного инженера. Только знайте, Иван Филиппович, мы вам не позволим этого сделать.

В это время отворилась дверь и вошла молодая женщина.

— Ой! — сказала она, увидев, как много здесь людей. — Извините. У вас собрание, наверное?

Ее тотчас узнал Мурзайкин. Это была жена пострадавшего рабочего.

— Вы ко мне, — не спросил, а как бы напомнил Иван Филиппович и вскочил со стула. — Пожалуйста, подождите меня в приемной. Я сейчас выйду к вам.

Но женщина, очень независимо, даже с обидой в голосе ответила:

— Вовсе не к вам. Муж прочитал бумажку, которую вы вчера нам принесли на подпись и сказал: эту филькину грамоту подписывать не буду. Никаких алиментов мне не надо — не беременная баба. Сам, говорит, нарушил, сам по справедливости и страдаю. Другой раз умнее буду. А это велел отнести в партком, секретарю. Кому отдать?

— Я за секретаря, — сказал Иштулов, — Давайте мне.

Женщина подошла к столу, протянула Архипу Прокопьевичу лист бумаги. Мурзайкин хотел его перехватить, но тот, укоризненно качнув головой, не позволил этого сделать. Жена пострадавшего заметила:

— Там все — и заявление вашего директора и резолюция моего мужа… До свидания.

В парткоме долго стояла стыдливая, неловкая тишина…

Мурзайкин пришел домой, когда жена и дочь садились ужинать. Увидев его, обе удивились:

— Ты что это так рано?

— Все! Рассчитался под чистую: выгнали с работы как последнюю собаку! Сегодня же бюро горкома утвердило решение парткома. Как рассчитали — все в один день! Припомнили и кое-какие промашки в военные годы, и грешки, когда был на должности председателя исполкома… Хорошо еще, если пенсию приличную назначат… Выпить у нас чего-нибудь найдется? — Иван Филиппович сел за стол, уронил голову на руки. — Нет, бывает же такое. Всю жизнь сами выдвигали, награждали, хвалили… И вот — бац! Как обухом по голове!

Он ждал, что его сейчас забросают вопросами: как все это произошло, кто посмел так обойтись с ним? Последуют слова участия, утешения. Тогда-то он преподнесет еще один сюрприз, расскажет, как вероломно вел себя Альдиаров, которого он уже считал своим зятем. А ведь именно для него он всеми силами освобождал вторую на заводе должность — главного инженера.

Жена, продолжая спокойно, как бы не слыша мужа, переговариваться с дочерью, пододвинула к Ивану Филипповичу тарелку, ложку.

— Вы мне выпить, выпить дайте, а то ничего в глотку не полезет! — зло прикрикнул он на женщин.

Уга Атласовна оскорбилась, одернула его:

— Советую взять на полтона ниже. Здесь, как, впрочем, и на заводе, нет провинившихся перед тобой.

Это был уже повод выразить свое возмущение людьми:

— Нет провинившихся? Ты в этом уверена? Твой будущий зять меня предал в самый трудный момент моей жизни, как иуда! А ведь я для него старался, шел на риск. Для него и твоей дочери!

— Напрасно старался. Анна давно поняла, чего он стоит, и порвала с ним. Это, во-первых. Во-вторых, кто тебя просил таким гнусным путем, как говорят «устраивать жизнь своей дочери»?

Мурзайкин оторопел:

— Анна, это правда?

— Что?

— Что ты порвала с Альдиаровым?

— А что и когда меня связывало с ним?

— Вот они ваши женские штучки: все шу-шу-шу, по секрету от отца.

— Надо стать отцом и мужем, чтобы у семьи от тебя не было тайн, — заметила Уга Атласовна.

— А то я не был отцом и мужем… Одеты, обуты, всем обеспечены, — и никакой благодарности. Дурак, старался…

— Уж так расстарался, на люди стыдно показаться, — отвечала Уга Атласовна. — Сегодня случайно встретила Харьяс Харитоновну, к сыну приехала. Так она хотела мимо пройти, не пожелав со мной остановиться, поговорить. Я едва выпытала у нее, в чем дело… Анна, правда, говорила мне, но я не думала, что твоя вражда с Сережей Чигитовым так далеко зашла. Как ты посмел рассказать Сергею Кирилловичу о негодяе Явушкине? Парню тридцать пять — тридцать шесть лет, а он до сих пор не знал об этом гнусном человеке. И никто, вдумайся, никто, кроме тебя, не посмел омрачить его жизнь этим напоминанием!

— При чем тут я? — стал отпираться Иван Филиппович.

Уга Атласовна, зная чего стоят его слова, возмущенно продолжала:

— Сережа сразу же после разговора с тобой поехал в Чебоксары к матери. Он хотел услышать от нее, что все это неправда. Кирилл Герасимович велел Харьяс Харитоновне все рассказать сыну. А сам до сих пор не может успокоиться, прийти в себя. Для него, уже пожилого человека, это почти то же самое, что похоронить единственного ребенка: так он привык к мысли, что Сережа — его родной сын. По заявлению Харьяс Харитоновны Явушкина вызывали в обком партии. Пухвир сказал, что это ты разыскал его и посоветовал написать жалобу на Сережу. Когда же этому негодяю объяснили, что никакой суд не признает за ним прав отца да еще потребовали объяснений, что он делал в трудовом лагере Ростока, он скрылся в неизвестном направлении. Или твоя анонимка жене Сергея… Ну чего ты добился? Теперь Полина собирается перебраться в Вутлан. А где уверенность, что им обоим от этого будет лучше? Они же совсем-совсем разные и чужие люди.

— Вали, вали все на меня, — хмуро проворчал Иван Филиппович. Но Уга Атласовна его даже не слышала.

— Я всю жизнь страдала от твоих подлостей, теперь мне стало известно, что ты еще и склочник, клеветник…

— Интересно, кто теперь будет директором? — вдруг спросила Анна. Отец удивился: как далека она от его переживаний, дел…

— А тебе-то что за забота? — обиженно спросил он.

— Я считаю, самая подходящая кандидатура — Сергей Кириллович. — Глаза Анны сияли, как солнце в полдень.

Мурзайкин вдруг все понял…