В семенную лабораторию Вутланского районного земельного отдела Харьяс пошла работать без колебаний. Здесь ей предоставили приличную квартиру (прежняя была занята новым директором химического завода), небольшой приусадебный участок, продуктовые карточки. «Временно поработаю, — решила она, — а когда вернется Кируш, решим, как дальше быть».

После освобождения из трудового лагеря она недолго состояла на службе в эвакогоспитале в Германии. Оттуда ее вскоре демобилизовали. Вернувшись на родину, в Чувашию, Харьяс какое-то время жила в семье Элле, где воспитывался ее внук.

Долго там оставаться Харьяс не могла: к Элле переехала их овдовевшая старшая дочь с детьми, со дня на день ждали возвращения Славы. Христовы хлопотали для себя жилплощадь, но получить квартиру в трудное послевоенное время было делом почти безнадежным.

Мария Фадеевна ревниво поглядывала на мужа, когда тот заводил с Харьяс о чем-нибудь разговор. В ее обращении с Чигитовой появилась откровенная холодность. Да и Евдокия Митрофановна, чувствовалось, не считала больше ее своей близкой родственницей: Тамары нет, Сережа долго жить один не будет, значит…

Харьяс не обижалась: все логично, закономерно, такова жизнь. Она была счастлива, что остались в живых ее сын и муж, искренне считала себя обязанной семье Элле за то, что они в трудные военные годы выходили, сберегли ее внука, их внука… Харьяс поблагодарила всех за гостеприимство, забрала шестилетнего Ромика и уехала с ним в Вутлан.

Весть о победе застала Сергея в чебоксарском госпитале. Демобилизовавшись, он стал готовиться к поступлению в институт. Всю войну он мечтал об этом. И вот теперь, наконец, ничто не сможет помешать ему получить высшее образование.

Сергей подал заявление в Ленинградский политехнический институт и вскоре поехал сдавать экзамены.

Кирилл Герасимович после победы над Германией был переброшен на Дальний Восток. После капитуляции Японии он находился в Порт-Артуре, писал, что скоро вернется домой.

В Вутлане Харьяс встретили тепло, сердечно: к этому времени в город вернулись Мурзайкины, Иштулов, Стемасов.

Уга Атласовна приняла предложение возглавить детский санаторий, Иван Филиппович был избран председателем райисполкома. Архип Прокопьевич Иштулов поступил на химзавод на должность начальника механического цеха.

Его жена, Александра Макаровна, всегда отличавшаяся добротой, чуткостью, принялась помогать Харьяс перетаскивать вещи, обставлять ее новую квартиру.

Двенадцатилетний сын Иштуловых, Аркадий, сразу взял под свою опеку Романа. Он играл с ним, водил его по городу, брал с собой в кино.

Александра Макаровна не возражала, чтобы Харьяс приводила Ромика к ней на время работы. Но квартира Чигитовой находилась поблизости от семенной лаборатории, и это очень выручало. В свободную минуту она могла сбегать домой, накормить внука. Иной раз даже брала его с собой. Молоденькая лаборантка охотно болтала с мальчиком, дарила ему книжки с картинками, цветные открытки.

Жизнь налаживалась, затягивались раны, нанесенные войной.

Харьяс хотелось забыть обо всем пережитом в лагере, на войне. Невозможно быть счастливой, помня о тех ужасах.

Шла подготовка к весенней посевной кампании. В районной газете было опубликовано решение районного Совета о сортировке и подготовке семян яровых к севу. Харьяс и лаборантка ежедневно подавали председателю райисполкома сведения о всхожести семенного материала.

Семена яровой пшеницы колхоза «Малалла»[7] имели нулевую всхожесть. Прежде чем сообщить об этом в райисполком, Харьяс выяснила причину непригодности зерна: его засыпали в семенной фонд от зимнего обмолота.

В очередной сводке председателю райисполкома пришлось сообщить об этой неприятности.

К концу рабочего дня Мурзайкин позвонил в семенную лабораторию:

— Харьяс Харитоновна? Попрошу срочно зайти ко мне.

Через несколько минут Чигитова сидела перед Иваном Филипповичем.

— Итак, по законам химии, пшеница колхоза «Малалла» не дает всхожести?

Харьяс поняла: Мурзайкин намекает на то, что она работает не по специальности.

— И по законам биологии тоже, — вставила она.

— Допустим, допустим, — не стал возражать Иван Филиппович. — А известно ли тебе, что существуют еще политические законы.

— То есть? — не поняла Чигитова.

— Я должен рапортовать центру о стопроцентной пригодности семян к севу.

— Ну, а если этого нет? Зачем же обманывать, вводить в заблуждение? — выразила недоумение Харьяс.

— Затем, чтобы нашему с вами району не оказаться на последнем месте по республике.

— Да, жаль, что колхоз «Малалла» подвел нас, — согласилась заведующая лабораторией. — Как им пришло в голову — засыпать в семенной фонд зерно, перезимовавшее в поле?

Мурзайкин поднялся с кресла, поскрипывая хромовыми сапогами, прошелся по кабинету. Как бы в тяжелом раздумье, остановился у широкого окна, за которым стояли запорошенные последнемартовской метелью деревья. Тяжело вздохнув — пусть поймет эта женщина, какая у него ответственность на плечах, — одернул военный китель без погон с орденами и медалями на груди.

— У меня к тебе, Харьяс Харитоновна, просьба. Поставь-ка в своем акте стопроцентную всхожесть. А я потребую от председателя колхоза срочной замены семян.

— В колхозе «Малалла» других семян нет.

— Займет у соседа. Я дам указание. А ты пока поддержи честь района… и своего председателя, конечно. Мурзайкин не может быть последним. Понимаешь? Я же фронтовик, имею правительственные награды. Сейчас я просто не имею права отставать от соседей. Не правда ли?

Чигитова, как бы не поняв, чего от нее хотят, согласилась:

— Пожалуйста. Только пусть сначала заменят семена и привезут их в лабораторию на анализ.

— Нет, сначала ты подпишешь! — Мурзайкин начальственно вскинул голову, его жирный заросший подбородок задрожал от негодования.

— Но это будет нечестно, — сопротивлялась Чигитова. — Вдруг они не найдут замены, засеют поля мертвыми семенами…

— Я вижу, Харьяс, ты не патриотка своего района.

— Ну что вы, Иван Филиппович, именно из патриотических чувств я и настаиваю на…

— Ну, знаешь, дорогая моя, я ведь могу и усомниться в этом… И у меня есть для этого веские основания.

— Это какие же? — не поняла Чигитова.

— Люди, побывавшие в плену, не всегда и не у всех внушают доверие… Кто заставит меня верить тебе? Может, тебя немцы завербовали вредить Советской власти. Кому не известно, что военнослужащих они или расстреливали, или держали в концлагерях. А лейтенант Чигитова Харьяс Харитонова все самое трудное время отсидела в укромном местечке — в трудовом лагере. Ну как?

Чигитова обомлела.

— Иван Филиппович, как вы посмели такое сказать! — пролепетала она побелевшими губами, еще надеясь усовестить Мурзайкина. — Ведь вы же сами были на фронте, знаете, как я оказалась в фашистском трудовом лагере.

— Да, я был на фронте, рисковал своей жизнью, а такие, как ты, в это время работали на немцев против нас. Имей в виду, если я уволю тебя с работы, ты уж нигде в моем городе не устроишься. Так что выбирай: или ты немедленно подпишешь стопроцентную всхожесть, или я подпишу приказ о твоем увольнении. За саботаж важнейшего государственного дела — посевной кампании.

В мыслях Харьяс, только что ясных, здравых и смелых, возник провал. Она хотела что-то сказать, возразить, но на ум ничто не шло. Появилось ощущение полной растерянности: против нее так много можно сказать, а в защиту ни единого слова.

Острая, как лезвие ножа, боль полоснула сердце.

Харьяс показалось, что из-под нее выбили стул. И вот она падает, падает… Вскинула руки, чтобы удержаться. Но у стула, на котором она сидела, не было подлокотников. Да и сил совсем не осталось, чтобы о чем-то думать, за что-то бороться…

И тут что-то стремительно ринулось ей навстречу, от боли зазвенело в висках…

— Харьяс, Харьяс Харитоновна, да ты что? — тормошил Чигитову Мурзайкин, пытаясь поднять ее с пола. Но обессилевшее, обмякшее тело было тяжелым, непослушным. — Ну и ну, расчувствовалась. Неженка какая… Подумать только, слова сказать нельзя. Ну, хватит Харьяс Харитоновна, дурачиться. Поднимайся, а то войдет кто-нибудь в кабинет, подумает черт знает что…

Но поняв, что до Харьяс не доходят его слова, полные едва сдерживаемого негодования и отчаянья, Мурзайкин снял телефонную трубку, позвонил в поликлинику:

— Пришлите ко мне в кабинет врача, с посетительницей стало плохо. Да ничего особенного… Видно, сознание потеряла… Народ-то теперь нервный пошел…

Врач и медсестра долго отхаживали Чигитову. Когда Харьяс пришла в себя, она с удивлением осмотрелась, испуганным шепотом спросила:

— Где я?

— Все в порядке. Вы в кабинете председателя райисполкома, — утешила ее медсестра. — Видите, вот и он… Вам немножко плохо стало, но все прошло.

— Ты что же это, Харьяс Харитоновна, так распустила свои нервы? — начальственно упрекнул женщину Мурзайкин.

Услышав его голос, Чигитова глубоко, с надрывом всхлипнула и вдруг истерично зарыдала.

— Придется в больницу отвезти, — вроде бы виновато разведя руками, решила врач, — Иван Филиппович, нельзя ли воспользоваться вашей машиной? Так вести ее опасно — вдруг инфаркт…

Чигитова пролежала в больнице около месяца. Выяснилось, что у нее слабое сердце, истощение центральной нервной системы.

Ромика приютили у себя Иштуловы. Архип Прокопьевич и Александра Макаровна почти ежедневно навещали Харьяс, приносили ей передачи, не богатые, но в трудное послевоенное время для больного, одинокого человека и они были бесценными. Архип Прокопьевич советовал Харьяс оставить работу в семенной лаборатории, перейти на химзавод:

— Там, по крайней мере, вы не будете встречаться с Мурзайкиным и подчиняться ему. Леонтий Стемасов служил у него на рембазе, рассказывал, что это за человек. Да и я сам знаю какой он. И поверьте, время рассудит, покажет, кто чего стоит…