Распорядок в трудовом лагере Ростока был железным: в пять — подъем и тут же физзарядка. На улице, в любую погоду. В пять тридцать — завтрак. Выдавали всю дневную порцию хлеба и стакан кипятка или мутной жидкости, называемой кофе. Порция хлеба была настолько мизерной, что люди, отощавшие, изнуренные тяжелым трудом, съедали ее сразу же.

По распоряжению коменданта граждане Советского Союза должны были носить специальные бляхи на ремнях или на груди. Люди с таким знаком не имели права ни садиться в трамвай, чтобы добраться до работы, ни появляться без конвоя на улицах.

Ровно в шесть утра на асфальтированной площадке перед блоком номер шестнадцать появлялись конвоиры с собаками. К этому времени сюда должны были собраться все узники лагеря.

Раздавалась команда построиться. Становились по шесть человек в ряд. Справа, слева, сзади колонны занимали места конвоиры с овчарками. Впереди — солдат с автоматом. Раскрывались ворота, колонна из семисот работниц поворачивала направо, в сторону Ростока. Идти надо было около двух километров.

А вот и широкая магистральная улица города, ближайшая трамвайная остановка. Отсюда трамваи идут до авиазавода, расположенного на другом конце города. Старший конвоир, видя, что люди уже утомились, начинал подгонять их. Мальчишки швыряли в колонну камни, немцы, стоявшие на остановке в ожидании трамвая, смотрели на конвоируемых русских девушек с ненавистью.

У многих из них на восточном фронте были близкие — сын, брат, отец, шурин, они воевали с родственниками, земляками, соотечественниками этих девчат.

Вскоре в Ростоке появились французы, голландцы, бельгийцы, югославы, венгры, итальянцы. Среди них было много мужчин. Их вывезли сюда из оккупированных государств для работ на заводах, выпускающих военную продукцию. Эти иностранцы, как и русские, жили в трудовых лагерях. Но их не конвоировали к месту работы. Они имели право группами и в одиночку ходить по тротуарам, пользоваться городским транспортом.

Когда немцы свыклись с многонациональным, разноязычным пополнением города, в их глазах, обращенных в сторону русских пленниц, заметно поубавилось злобного любопытства и недоброжелательства. Даже конвоиры и собаководы теперь брели за ними без прежней бдительности и настороженности. Однако советским гражданам по-прежнему не разрешалось садиться в трамвай, появляться на улицах города.

Смоленские девчата, как и в первые дни, держались друг друга. Рядом с Харьяс, низко опустив голову, шли Шура, Варя и Аня.

— Я, кажется, видела ту овчарку, Клару, — как-то шепнула Шура и, поскользнувшись, почти повисла на руках своих подруг.

Шагать по проезжей части улицы трудно. Мостовые вымощены гладким выпуклым камнем. Ноги в эрзац-ботинках с обледенелыми, деревянными подошвами скользят по ним, разъезжаются в разные стороны. Пока дойдешь до завода, мышцы ног и всего тела устают от напряжения, как после тяжелого трудового дня.

— Неужели? Когда? Где? — заинтересованно стали расспрашивать подруги.

— Несколько дней назад в окне трамвая. Она была с кондукторской сумкой. Наверное, работает кондуктором.

— Ничего удивительного, — сказала Аня. — Она же хвалилась, что найдет общий язык с немцами.

— Нам с ней лучше бы не встречаться, — заметила Шура. — Еще донесет о том, что мы пытались убежать. Или вспомнит, как мы ее в поезде обзывали.

— Я уверена, что ее все так обзывают, а то и еще похлеще, — отозвалась Харьяс. — Она к этому привыкла и едва ли помнит нас. Да и где мы с ней можем встретиться? В трамвае не ездим…

И все же им пришлось столкнуться. Однажды после особенно тяжелого трудового дня Варя почувствовала себя так плохо, что не смогла пешком возвратиться в лагерь. Шура, Харьяс и Аня обратились к конвоиру с просьбой позволить им доехать с больной подругой до городской окраины на трамвае. Охранники, переговорив между собой, неохотно разрешили, но при условии — сопровождать больную будет лишь одна из них. Выбор пал на Шуру.

Девушки прикрыли свои бляхи и пошли к ближайшей трамвайной остановке.

Здесь уже толпились люди, также отработавшие на заводе, — немцы, французы, венгры, поляки…

На Шуру и Варю никто не обратил внимания, мало ли здесь таких же, как они, — уставших, поблекших, бесцветно одетых женщин.

А вот и трамвай… Распахнулись двери, рабочие кинулись в вагон. Последними поднялись на ступеньки Шура и Варя. И вдруг знакомый голос:

— Эй, а вы куда лезете, русские свиньи! А ну давайте обратно, а то я вас так ссажу, костей своих не соберете!

Шура и Варя обомлели: через вагон к ним, злобно ругаясь, пробиралась Клара. Через плечо у нее висела кондукторская сумка.

— Ну чего кричишь! — попыталась унять кондуктора Шура. — Нам разрешили. Вот девушка заболела, пешком идти не может. Не умирать же ей среди дороги.

Но Клара уже сталкивала их с подножки. Шура спрыгнула на тротуар, помогла спуститься Варе, сказала:

— Черт с ней, с овчаркой, подождем следующего.

Трамвай тронулся, набирая скорость.

Клара, далеко высунув голову из раскрытого окна, злобно заорала:

— Паскуды, еще оскорблять! Я узнала вас, узнала! Опять драпать собирались! Вот остановлю сейчас вагон, сообщу куда следует!..

И вдруг… Шура и Варя вскрикнули, прикрыли глаза руками: взлохмаченная голова Клары на полной скорости трамвая стукнулась об опорный столб, безжизненно свесилась из окна. На мостовую, дымясь, хлынул рубиновый ручеек…

Уже много месяцев девушки, насильственно вывезенные из Советского Союза, работали на авиационном заводе Ростока. Их заставляли выполнять самую грязную, тяжелую работу. Вот и сегодня Харьяс, Шуре, Варе и Ане было приказано на тачках вывозить из цехов железную стружку и мусор. К станкам русские не допускались — не внушали доверия. К другим иностранным рабочим здесь относились куда более человечно.

На обед сегодня всем русским женщинам опять дали только по черпаку бурды из мороженой свеклы и гнилой брюквы. Хлеб, как всегда, был съеден еще утром. Харьяс, поморщившись от неприятного запаха, исходившего от супа, залпом выпила его — и направилась к выходу. И тут услышала:

— Ком! Ком!

Харьяс оглянулась. Француженка средних лет, энергично жестикулируя, подзывала ее к себе.

Мгновение поколебавшись, Харьяс подошла к ее столику. Та указала на стул, приглашая сесть, положила перед ней две галеты из настоящей ржаной муки, пододвинула свою тарелку супа.

— Битте! — опять по-немецки сказала она и дружески улыбнулась.

— Мерси! — поблагодарила Харьяс. В студенческие годы она изучала французский. Впрочем, теперь по-немецки она лучше понимала и могла ответить, но не хотела говорить с другом на языке их общего врага.

— Же сюи Жаннет[4], — представилась француженка. Она была явно довольна, что русская женщина, не церемонясь, приняла ее угощение и даже ответила благодарностью на ее родном языке.

— Харь… простите… я хотела сказать… меня зовут Дуся — Же сюи Дуся, — спохватилась Чигитова. Из ее рук чуть не выпала алюминиевая ложка.

— Это есть хорошо — Дуся! — похвалила Жаннет и шепнула ей: — Виват Москва, Гитлер цурюк.

Весть о разгроме немецких войск под Сталинградом быстро облетела всех иностранных рабочих, согнанных на военные заводы Мекленбургской области.

Люди об этом говорили по пути на работу, возвращаясь в лагерь, вечерами собираясь за ужином, когда получали по кружке горячей воды без заварки и сахара.

В одну из секций барака, в котором проживала Чигитова со своими молоденькими подружками, поселили группу людей из Франции. Среди них оказалась уже знакомая Харьяс, француженка Жаннет. Мужчины и женщины жили в разных комнатах, но питались вместе. Им, как и другим иностранцам, разрешалось раз в неделю получать посылки из дома. Видя, как бедствуют русские женщины, эти люди стали делиться с ними продуктами, получаемыми с родины.

Однажды вечером француженка Жаннет разыскала Харьяс в бараке и, чтобы никто не заметил, вручила ей небольшой альбом. Поняв, что нужно быть осторожной, Харьяс торопливо спрятала его под фартук, а когда осталась одна в комнатке, развернула. И тут же захлопнула его, испуганно осматриваясь по сторонам. Но нет, она была одна. Успокоившись, вновь раскрыла альбом: карикатуры, карикатуры, карикатуры, злые, выразительные, мастерски исполненные. На завхоза, выдающего из бункера продукты, на конвоиров и мастеров завода… А этот? Скуластое лицо, заросшее рыжей щетиной, косо поставленные узкие щелки глаз, в зверином оскале желтые, широкие, как лопата, зубы… Где она видела этого страшного человека? При каких обстоятельствах? Почему такой болью и ненавистью наполнилась ее грудь? Она стала перебирать в памяти события последних дней, месяцев, лет… Боже мой, Пухвир Явушкин?! Неужели он?! Ну, конечно, точная копия! Только почему те на нем одежда немецкого солдата? Ах, вот оно что… Уга говорила, что он отправлен в штрафной батальон. Все ясно, оттуда перебежал к немцам, прислуживает им. Ну точно, вот и подпись: «Подлый предатель, фашистский подхалим».

У Харьяс окончательно испортилось настроение: если Явушкин узнает, что она в этом лагере, ей не дождаться окончания войны. Злобный, мстительный, он, конечно же, не простил ей угроз в медсанбате. Он сделает все, чтобы убрать свидетеля его подлого предательства, измены Родине. Надо быть осторожной, не попадаться ему на глаза.

А на последней странице альбома — солдат-геркулес с красным знаменем в руках, со звездой на шапке-ушанке. У его ног — поверженные немецкие солдаты. В перспективе — московский Кремль, с развевающимся над ним алым полотнищем флага…

У Харьяс по щекам потекли слезы радости. Как хорошо, как здорово, что они, советские, даже здесь, в логове врага, не одиноки. Их беды разделяют народы многих стран! Они тоже ждут поражения фашистов, верят в победу великого советского народа.

Чигитова воспряла духом: придет, не может не прийти этот великий, счастливый, исторический день, день победы!

Но время шло медленно. Каждый час казался страшно длинным. Работа в пользу врага испепеляла душу и тело. Но что они, безоружные, бесправные, в тылу врага, окруженные высоким забором из колючей проволоки, могли изменить?!

Единственным выходом из этого унизительного положения представлялся побег. Только как его осуществить? Все они находятся под тщательным наблюдением. По одежде каждый тотчас поймет, кто они и откуда. Не имея никаких запасов продуктов, убежавший вскоре свалится от голода.

И все же Харьяс, Аня, Шура и Варя не отказывались от мысли о побеге. Они даже договорились откладывать от своих скудных пайков по кусочку хлеба.

Однажды в комнату вбежала Аня.

— В восьмом бараке умирает девушка, — взволнованно сообщила она, обращаясь к Харьяс. — Сказали об этом немцам, просили прислать медика. Прошло несколько часов, но никто к ней так и не пришел. Пойдем, Дуся, может, ты определишь, что с ней, какое лекарство нужно дать.

Никто не знал, какое отношение к медицине имела Харьяс, но как-то уж повелось, что она давала те или иные советы больным, и к ней стали обращаться, как к медичке.

Чигитова рада была хоть чем-то быть полезной своим людям и не отказывалась сходить к заболевшему, если даже ее будили после изнурительного трудового дня среди ночи.

У девушки из восьмого барака, несомненно, была высокая температура. Больная жаловалась на сильную слабость, головную боль, кашель. Она чувствовала недомогание уже несколько дней, обращалась к мастеру, но тот не освободил ее от работы. Сегодня ей стало совсем плохо, а работала на сквозняке — вывозила на тачке металлическую стружку из цеха. К вечеру девушка едва держалась на ногах, но с завода до лагеря должна была идти, как всегда, пешком.

Харьяс высказала предположение, что у нее воспаление легких или грипп. И в том и другом случае нужен покой, постельный режим, хорошее питание. Уточнить же диагноз должен врач, но где его взять? Да и медикаменты… Харьяс пошла в комендатуру. Но в аптечке лагеря, кроме настойки йода и пургена, ничего не оказалось. Чтобы купить аспирин, сульфидин, нужны были деньги. Аня побежала в барак к Варе, Шуре, рассказала им об этом. Решили обратиться к французским друзьям. Жаннет, чуткая, сердобольная женщина, шепнула девушкам:

— Нужно обратиться к Жаку Кутюрье, — он врач.

— Тот, который работает землекопом?

— Уи, уи[5], — закивала головой Жаннет. — Бьен доктор![6]

Жака Кутюрье вскоре разыскали. Он побежал в свою комнату, порылся в чемоданчике, взял оттуда все необходимое — фонендоскоп, градусник, оставшиеся пакетики с таблетками.

У больной оказалось двустороннее воспаление легких.

Могли помочь лишь антибиотики: организм ослаблен, болезнь запущена. Антибиотиков у Кутюрье не было. Договорились с комендантом — они соберут деньги, сходят в аптеку, купят нужные медикаменты.

— Жак, можно я с вами схожу в аптеку? — попросилась Шура.

— Уи, уи, о, да! — воскликнул француз. — Я буду сказать комендант, ви есть со мной.

Харьяс, Аня и Варя понимающе переглянулись. Шура, выходя из комнаты, многозначительно подмигнула подругам: «лучшего случая не предоставится — на улице вечереет, за ночь можно уйти далеко…»

— Ни пуха ни пера, — шепнула Харьяс. — Девчата, сухари…

Все кинулись к своим постелям, разворошили их. Догнав Шуру, Аня сунула в карманы ее пиджака все скопленное богатство — несколько черствых кусочков хлеба.

Через полчаса вернулся Кутюрье. У него был опечаленный вид. Он шепнул Харьяс:

— Когда я возвращался, меня задержали, спросили: где девочка, которая была с тобой? Я ответил — скоро придет, пошла в другую аптеку. Но мне не поверили, подняли тревогу…

Через несколько часов в комнату втолкнули Шуру. Она была избита, истерзана, вся в крови.

— Негодяи, догадались, — прошептала девушка опухшими губами. — Собак пустили по следу. — И потеряла сознание…

Харьяс, Аня и Варя уложили подругу в постель, обработали ее раны, переодели. И всю ночь просидели рядом с ней не сомкнув глаз.

Шуру должны были отправить в концлагерь. Но, очевидно, решив дать предметный урок остальным узникам, оставили здесь, в лагере, но несколько дней продержали в карцере по колени в ледяной воде. Шура харкала кровью, с трудом поворачивалась в постели, у нее стали опухать суставы рук и ног. Жак Кутюрье, осмотрев ее, сказал:

— Отбили легкие, вызвали ревматизм. О негодяи! Когда же все это кончится? — на его глазах заблестели слезы.

Больных среди обитателей лагеря становилось все больше. Сказывалось хроническое недоедание, тяжелый труд.

Все, кто еще мог ходить, добровольно брали на себя обязанность заботиться о занемогших товарищах.

Французы договорились между собой — третью часть продуктов, получаемых с родины, отдавать русским, в первую очередь больным.

— Жаннет, — как-то обратилась к француженке Харьяс, — вы не знаете, почему в последние дни так бесятся немцы?

— Ваши войска под Кенигсбергом разгромили армию Гитлера и сразу оказались возле Штеттина, — объяснила Жаннет.

— Это правда? Откуда вы знаете?

— У наших друзей из другого лагеря есть радиоприемник. На заводе во время обеденного перерыва они рассказывают нам о новостях на фронте.

Харьяс показалось, что у нее за спиной выросли крылья.

Вскоре весть о поражении гитлеровской армии в Восточной Пруссии облетела всех иностранцев, согнанных на принудительные работы в Росток. Советских граждан поздравляли французы, бельгийцы, голландцы, венгры, югославы, норвежцы…

Теперь уж никто не сомневался, что скоро, совсем скоро придет весть о крахе немецкой армии. Советские войска освободили Варшаву, Познань, взяли Бреслау, Франкфурт на Одере… Дошли до границ Большого Берлина…

В барак вбежала, запыхавшись, Аня. Едва переводя дух, она распахивала двери комнат и кричала:

— Девчата, девчата, наши… Наши танки идут! — и бросалась целовать всех, кто был в комнате. Потом бежала дальше. Ее понимали не вдруг. Вернее, не сразу верили в услышанное: после стольких лет неволи не просто было представить себе, что по ненавистной земле фашистов идут наши танки! А с ними освобождение…

Но Аня успела все это понять, прочувствовать. И несмотря на недоверие в глазах подруг, весело тормошила их, хохотала, целовала всех подряд. А когда вбежала в свою комнату, силы сразу покинули ее, она повалилась на постель и зарыдала.

Но тут же спохватилась — ведь наши идут, как можно здесь оставаться! — кинулась обратно из комнаты, крича:

— Девочки, милые, советские танки идут! Быстрее пойдемте встречать наших!

Вслед за ней, впереди нее уже бежали узницы лагеря. Топот их ног становился все гуще, сильнее, торопливей. Аню догнала Варя.

— Неужели это правда, Анечка? — все еще с сомнением спросила она.

— Правда, правда, сама видела. Вся комендатура и охрана лагеря уже разбежались, — на ходу, счастливо улыбаясь и вытирая мокрые глаза, сообщила Аня. — А где Дуся, то есть Харьяс?

Девушки теперь уже знали, что их старшая подруга и наставница — бывшая военнослужащая, жена командира подполковника Чигитова.

— Шуре суставы натирает, — ответила Варя. — Сейчас прибежит.

Шура до сих пор не поправилась от зверских побоев и карцера.

Особенно плохо она чувствовала себя весной и осенью, у нее обострялся ревматизм, опухали, становились очень болезненными суставы. Жак Кутюрье доставал и приносил ей противорецидивные средства. Все боялись, как бы немцам не стало известно, как она плоха. С людьми, которые не могли работать, они расправлялись безжалостно.

— Ну, теперь я тоже сбегаю, посмотрю, правда ли, что наши идут, — сказала Харьяс, закончив массаж и торопливо вытирая руки о тряпку.

По лицу Шуры потекли слезы.

— Ты что это, Шурочка?

— А я даже не могу их встретить…

— Ничего, ничего… Если наши пришли, значит — победа. Значит, нас вот-вот отправят домой. А там не пропадешь: положат в больницу, потом направят на курорт, на юг к Черному морю… Ну, я побежала. — Харьяс наклонилась над опечаленной подругой, поцеловала ее в щеку. — Вернемся, все расскажем.

Шура чуть заметно кивнула головой. Ее лицо было бледно-серым, как наволочка подушки.

У ворот лагеря собралась огромная толпа. Над ней бурлила ликующая многоязычная речь.

— Надо немедленно выбрать старшего и взять управление лагерем в свои руки! — предлагали одни.

— Придут советские военачальники, сами назначат коменданта, — возражали другие.

— Надо проверить, не остался ли здесь кто из немцев. Их нужно арестовать!

Группа мужчин-французов тотчас направилась к зданию комендатуры. Через несколько минут они вернулись, кроме нарукавных повязок с фашистской свастикой там им никого и ничего обнаружить не удалось. Несомненно, вся комендатура лагеря сбежала заблаговременно, когда узники были на заводе. Вслед за ними исчезла и охрана.

У Харьяс радостно забилось сердце: значит, и негодяй Явушкин увязался за своими хозяевами, и ей можно уже не бояться где-то встретиться с ним. А ведь однажды она чуть не столкнулась с этим гнусным человеком: после смены он выходил вместе с их колонной с заводского двора. Не все узники знали, что он из России. Ей показали на него, сказав:

— Самый жестокий из охраны. А похож не на немца, скорее на японца, что ли…

Харьяс только и ответила:

— Придет время, он заплатит за все.

С востока, по широкой магистральной дороге, лязгая гусеницами, уверенно и внушительно двигалась танковая колонна. Сорвав с голов платки, шарфы и размахивая ими как флажками в день праздничной демонстрации, бывшие узницы побежали навстречу советским танкам.

Харьяс догнала девчат на повороте дороги к шоссе, ухватила за руку Аню, едва передохнув, попросила остановиться, — в последнее время у нее появилась одышка.

Но Аня, вся во власти охватившей ее радости, не поняла или не расслышала слов подруги. Она, на миг приостановившись, крепко сжала узкую кисть Харьяс и побежала дальше, весело стуча по камню деревянными подошвами башмаков.

Чигитова постояла две-три минуты, пропуская бегущих мимо мужчин и женщин, и уже не так быстро, как вначале, держась за сердце, пошла на восток. Она не спускала глаз с приближающихся танков. Вот из первого заметили толпу людей. Он остановился. Из люка вылез и соскочил на землю молодой майор. Его мгновенно окружили бывшие узники. Их звонкие, взволнованные голоса заглушали слова командира, который, очевидно, расспрашивал о немецких войсках, потому что люди, перебивая друг друга, показывали в стороны города Висмара, находящегося в тридцати пяти километрах к западу от Ростока. В том направлении отступали остатки разбитых гитлеровских частей.

Один за другим открывались люки остальных боевых машин. Харьяс попыталась побежать, но ей вновь пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Да, за три с половиной года жизни в фашистском трудовом лагере ее здоровье сильно пошатнулось. Не прошли бесследно тоска и страдания по сыну и мужу, нечеловеческие условия жизни в неволе.

Майор поднялся на свою машину и рукой показал направление, в котором следует двигаться танковой колонне, не заходя в Росток, на Висмар…

Толпа неохотно расступилась. Как жаль, что танкисты не могут здесь подольше задержаться. Их задача преследовать врага, окончательно разгромить его. Харьяс долго смотрела вслед танкам: быть может, там кто-нибудь из ее земляков. Ей так хотелось хоть что-то узнать о близких, сообщить о себе.

На входных воротах лагеря развевались флажки союзников — СССР, Америки, Англии, Франции. Это было делом рук энергичных, предприимчивых французов. Где они достали материал? Когда успели все это сделать?

Весна в этих краях наступала значительно раньше, чем в средней полосе России. В день освобождения Ростока погода стояла удивительно солнечная, теплая. Небо казалось необъятно обширным, безмерно глубоким. Воздух был чистым, свежим. Пахло терпкой зеленью распускающихся деревьев и влажной землею…

Более трех лет люди томились в этом мрачном лагере, но впервые заметили, как занималась, расцветала, входила в силу лучшая пора года — весна…