Желтая шелковая занавеска делила землянку на две половины. В одной из них находились связист и два бойца, усердно чистили автоматы.

Даже при сумеречном свете коптилки ярко и свежо белела береза, которой была выложена землянка. Немцы не щадили русского леса, варварски рубили его, чтобы сделать свои временные полевые убежища надежными и удобными. Телефониста клонило ко сну. Он сидел, смежив веки и привалившись спиною к стене. Бойцы усердно чистили автоматы.

Еще вчера здесь помещался вражеский штаб, сегодня — командный пункт нашей танковой части.

Зазвонил телефон. Дремавший связист, мгновенно очнувшись, прижал трубку к уху.

— Я — «Медведица», — бодро ответил. — Есть позвать девятого.

И, зажав рукой микрофон, сказал в сторону бойцов.

— Петряев, разбуди майора Иревли, его вызывает «Береза». Да побыстрее ты!

Петряев подошел к занавеске, отдернул ее:

— Товарищ майор, вас вызывает «Береза».

Иревли мгновенно поднялся с топчана. Спавший рядом капитан Бушуев тоже проснулся.

— Девятый слушает, — услышал он голос майора. — Так… так… понял. Хорошо, приму меры.

Положив трубку, майор Иревли крикнул через занавеску капитану Бушуеву:

— На ничейной земле застряла наша «тридцатьчетверка». Попроси у пехоты взвод, необходимо организовать круговую оборону, а я тем временем выясню обстановку.

И в сопровождении автоматчика вышел из землянки.

Капитан немедленно связался с командиром стрелковой части, которой были преданы танкисты. Майор очень быстро вернулся. С ним был стрелок-радист застрявшей машины: несмотря на вражеский огонь, тому удалось выбраться из танка и ползком добраться в наше расположение. Танкист доложил, что командир принял решение отремонтировать машину на месте — у нее выведена из строя рация и поврежден левый фрикцион — и отправил его за запчастями.

Решение командира машины было одобрено. Пока стрелок-радист отогревался и закусывал, майор Иревли отдал нужные распоряжения.

Едва занялось утро, наши пулеметчики и минометчики взяли под обстрел подступы к поврежденному танку. И под прикрытием огня бойцы вместо со стрелком-радистом потащили к нему волокушу с запчастями.

Немцы успели пристреляться к застрявшей машине и теперь открыли по ней огонь.

Бойцов пришлось вернуть. Майор Иревли приказал дождаться ночи.

Короткому зимнему дню, казалось, не будет конца. Немцы неоднократно пытались подползти к танку, но всякий раз натыкались на плотную огневую преграду.

Только поздно вечером запчасти удалось доставить по назначению. Экипаж танка, несмотря на сильный мороз, сразу же приступил к ремонту.

Как только до немцев донесся лязг металла, они открыли по машине густой пулеметный огонь. Однако артиллерию в действие не вводили. Очевидно, надеялись захватить танк в качестве трофея.

Работать под огнем было трудно и небезопасно, поэтому многого за ночь сделать не удалось. Хорошо еще, что машина была обращена в сторону наших войск тем боком, где нужно было менять фрикцион. Как только рассвело, стало ясно: о продолжении ремонтных работ нечего и думать. Пришлось вновь дожидаться темноты. Так продолжалось в течение трех суток. На четвертые упорство танкистов было вознаграждено — мотор победно взревел, машина, переваливаясь с бока на бок, взяла курс в расположение своей части. Выпущенные вслед вражеские снаряды вреда ей не причинили.

Это был последний памятный эпизод зимнего наступления сорок четвертого года.

Часть майора Иревли в составе войск Второго Прибалтийского фронта подошла к границе Латвии. Отсюда, согласно приказу по корпусу, майор Иревли отбыл на фронтовую рембазу. Он сопровождал четырнадцать танков Т-34 и один бронеавтомобиль. С начальником рембазы Иваном Филипповичем Мурзайкиным Иревли был знаком с юношеских лет. На фронте им предстояло встретиться вторично. Первый раз это произошло, когда Мурзайкин был начальником полевой ремонтной мастерской. Позже его перевели во фронтовую рембазу, которую после освобождения Курска и Орла перебросили на Второй Прибалтийский фронт.

Рембаза — длинный железнодорожный состав, целый завод на колесах. В вагонах — станки, зарядные установки, компрессоры — все, без чего невозможен ремонт износившихся частей и приборов боевых машин.

Зима была на исходе. Наши войска готовились к полному освобождению Прибалтики. До начала весеннего наступления танки необходимо было отремонтировать, вернуть в строй. Многое в этом деле зависело не только от расторопности и работоспособности экипажей, но и от начальника рембазы. Он мог выписать новые запчасти или поставить машины на длительный реставрационный ремонт.

Иревли, поставив в штабе своих людей на довольствие, стал разыскивать Ивана Филипповича.

Мурзайкин, как и в прошлую встречу, принял его радушно:

— Кого вижу! Земляк Иревли! Милости просим в наш блиндаж. — И, поспешив майору навстречу, долго горячо тряс его руку.

На Мурзайкине был хорошо подогнанный, с иголочки, китель с погонами подполковника, на груди сияли два ордена Красной Звезды, несколько медалей. О том, что Иван Филиппович вполне счастлив и всем доволен, выразительно говорили самодовольная улыбка, утомительное елейное многословие. И еще что-то новое появилось в его манере держаться… Ну да, усвоил привычку высоко задирать голову, отчего массивный расплывшийся подбородок все время оказывался где-то надо лбом собеседника.

Иревли поражался перемене, происшедшей в характере Мурзайкина. Он даже чувствовал себя от этого как-то неловко. Но Иван Филиппович совсем не так, как следует, понял смущение земляка. Он решил, что Леонид Иревли просто ошеломлен, подавлен его всемогуществом. И еще больше распалился:

— Ну что ж, друг Иревли, угостить, что ли, тебя на славу?! А?! Ну как, не возражаешь? У нас, хозяйственников, имей в виду, это дело поставлено на широкую ногу, не то что у вас.

Мурзайкин, не переставая рисоваться перед гостем, поднял трубку телефона, распорядился доставить ему «что там есть поаппетитней».

Через пару минут вошла молодая миловидная женщина в цветастом платье. На подносе, который она внесла с кокетством столичной официантки, были копченая рыба, соленая капуста, помидоры, огурцы, аккуратными ломтиками нарезанный хлеб, графинчик со спиртом.

Многозначительно кивнув на женщину, Иван Филиппович сказал, что она вольнонаемная и работает в АХЧ его рембазы.

После закуски подали душистую янтарную уху, потом тушенный с мясом картофель. И компот абрикосовый. Что и говорить, угощение было царским. И разговор Мурзайкин вел на высшем, так сказать, уровне: он хвастался способностью находить «каким-то особым, чуть ли не собачьим нюхом» хороших специалистов.

— Я собирал их не только со всего фронта, со всего Советского Союза, не выпустил из поля зрения ни одного толкового человека. Всем послал через военкоматы вызовы, — рассказывал Мурзайкин. — И что ты думаешь, дисциплинированные, черт возьми, у нас люди. Многие военкомы откликнулись на мои запросы. Из Вутлана, например, прибыл в мое распоряжение Леонтий Стемасов, из Пензы прикатил квалифицированнейший электрик. Москва и Ленинград прислали замечательных специалистов по моторам, а из Абхазии я заполучил чудо-гравера…

— А гравер-то тебе к чему? — удивился майор.

— Видишь ли, друг Иревли, надо уметь жить с размахом… Гравер у меня сидит на подарках, — признался подвыпивший Мурзайкин. — Искуснейшие монограммы делает! — Широким жестом он выдвинул ящик письменного стола и, небрежно сунув в него руку, бросил перед гостем несколько зажигалок различных конструкций — в виде портсигара, спичечной коробки, пистолета, карманных часов, авторучки и даже губной помады.

— Выбирай на память любую.

Иревли, чтобы не обидеть Мурзайкина, ткнул пальцем в зажигалку, лежавшую ближе других.

Иван Филиппович вырвал из блокнота листок, подумав, что-то написал на нем, позвал кого-то. В дверях появился солдат.

— Отнеси это граверу Просверлину. — Мурзайкин протянул зажигалку и листок.

Через полчаса именной подарок с надписью: «Майору Иревли Леониду Васильевичу от подполковника Мурзайкина И. Ф.» — был вручен гостю.

А пока что захмелевший начальник рембазы хвалился своим коротким знакомством с многими генералами штаба фронта, обстоятельно поведал о том, как преподнес командующему охотничье ружье с монограммой.

— Без хорошего сервиса нигде не обойтись. Но дело это, сам понимаешь, деликатное, нужно быть дипломатом.

Леонид Васильевич, устав от пьяной похвальбы Мурзайкина, не раз начинал разговор о волнующем его деле — о ремонте танков. Ему просто необходимо было вырвать у начальника рембазы несколько новых двигателей, аккумуляторов, коробок скоростей.

Но Иван Филиппович, устало морщась, махал рукой:

— Да погоди ты об этом! Ну тебя к черту! Для этого у нас еще будет времени — воз и маленькая тележка. Ты ликуй, что вырвался из дьявольского пекла и, благодаря земляку, живешь, так сказать, полной, счастливой жизнью. В военное время надо ценить каждую минуту! А ты: аккумуляторы…

Иревли вышел из-за стола, стал благодарить хозяина за хлеб-соль.

— Да куда ты, мякинная голова, торопишься? Сиди! Я ведь не гоню тебя, ну и сиди! Хочешь — приляг на диван. Как в школе говорили: по закону Архимеда после вкусного обеда нужно полежать! — Иван Филиппович, довольный своим каламбуром, засмеялся.

— Хочу проверить, что там делают мои хлопцы.

— Сколько машин пригнал?

— Четырнадцать. И все сильно изношенные.

— Ну, ну… я так и знал: новые моторы, аккумуляторы, гусеницы да рации тебе подавай. Так?

— Так.

— Пока ничего нет. Ждем эшелон с запчастями с Урала. Так что не егози! Поживи, отдохни в человеческих условиях. Наверное, всю зиму в землянках валялся? Знаешь что, я тебе помогу устроиться на хорошую квартиру. А хочешь — в Вутлан смотайся, на город нашей юности посмотри, я туда частенько своих представителей посылаю за запчастями.

Мысли Иревли перенеслись в далекий чувашский край. Мурзайкин сказал, что получает оттуда запчасти для танков. Какой же завод их выпускает?

Иван Филиппович пояснил:

— В наш Вутлан эвакуирован «Укрмаш». Теперь ты этот город не узнаешь, туда до черта понаехало всяких предприятий — текстильная фабрика, авиационный завод, Дарницкий завод. Нет, правда, слетай, если хочешь. Я тебе разом устрою командировку.

— А сам-то сумел там побывать?

— Нет, самому как-то неудобно. Пришьют злоупотребление служебным положением или еще какого зверя. А для друга — это сколько угодно. Доложу командующему, и за пару часов перебросишься в близкие нашим сердцам места. Дочери моей, Аннушке, посылочку занесешь. Мы многие малогабаритные запчасти и приборы доставляем своей авиацией. Ну как, решено?

— Пока мои танки будут стоять без движения, я никуда от них ни на шаг не отлучусь, — решительно отказался Леонид Васильевич. — Новые моторы дашь?

— Сколько нужно?

— Хотя бы для пяти машин.

— Четыре, так и быть, получишь, на пятую поставишь двигатель с капремонта. Слушай, Леонид, а где твоя жена? Ты уж извини меня, заболтались, сразу не поинтересовался.

Глаза Иревли тотчас потеплели.

— Моника работает в латвийском правительстве.

— Куда эвакуирована?

— Пока в Москве, но оперативная группа уже при штабе фронта. Скоро Латвия будет освобождена.

— С тебя трофей. Имей в виду. Ведь мы, тыловики, почти не видим и не чувствуем войны. — На лице Ивана Филипповича появилась улыбка, значение которой Иревли не понял: то ли Мурзайкин похвалился своей удачливостью, то ли в самом деле завидовал чужим героическим будням. — Про судьбу Харьяс Чигитовой слыхал?

— В плену, говорят, она, — отозвался Леонид Васильевич.

— Да, трудно сказать, чем это для нее кончится. Сам Чигитов вроде бы воюет все в той же дивизии, командует тем же полком. В начале войны получил подполковника и с тех пор ни в чем никакого продвижения. Ранение, что ли, помешало…

По тому, как Мурзайкин опять вскинул свой заплывший жирком подбородок, было ясно, он-то доволен своей военной карьерой — от командира автороты подняться до начальника фронтовой рембазы, все равно что мастеру возвыситься до поста директора завода.

Леонид Васильевич не ошибся относительно роли женщины в цветастом платье в жизни Мурзайкина, поэтому не сразу решился поинтересоваться Угой Атласовной.

Но такие чувства, как вина, угрызения совести, Ивану Филипповичу, как видно, были чужды.

— Уга? — как ни в чем не бывало ответил Мурзайкин. — Она в Москве, в Лефортовском госпитале работает. Вот, наверное, ей раздолье, выбирай любого, от лейтенанта до генерала! Да черт с ней! Я ведь тоже святого из себя не корчу. В такое опасное для жизни время не до сантиментов. Война, она матушка такая — или все дает, или все отнимает! Так я говорю или не так? А, может, ты причислен к лику святых? Ну и дурак! Впрочем, живи, как знаешь… И вообще… Какое дело мне до тебя, тебе до меня? Ведь правда? По морде вижу — не согласен. Коммунистическая мораль, мол, и так далее и тому подобное… Ну и черт с тобой! Видал я таких! Уходишь? Подожди, сейчас вызову своего порученца, он покажет тебе квартиру. Думаешь, Мурзайкин подвыпил и обо всем забыл? Как бы не так! У меня тут, — он покрутил пальцем у виска, — всегда варит.

После многих месяцев напряженной фронтовой жизни Иревли с каким-то неосознанным удивлением смотрел на людей — мужчин и женщин — в гражданской одежде. Ему казалось странным, чуть не предосудительным, что многие женщины были прилично одеты, красили губы… Да и мужчины… По тому, как весело и непринужденно горожане вели себя, хотелось подумать, что война уж кончилась, а то и никогда не начиналась…

Заняв кровать в общежитии, Леонид Васильевич написал жене письмо и по пути на рембазу завернул на почту, чтобы отправить его. На рембазе Иревли разыскал Леонтия Максимовича Стемасова, командира роты по текущему ремонту танков.

Тот искренне обрадовался, увидев Иревли, не удержался от воспоминаний:

— Выходит, бросили газетное ремесло? А ведь я к вам, бывало, наведывался в редакцию. Я тогда в Мытищах жил. Хорошее было время! Между прочим, слышал, что вы подались в военную академию, но думал, что по политчасти. А вы, оказывается, танкистом заделались! Слушайте, Леонид Васильевич, а не сходить ли нам с вами в баньку? Воды горячей сколько душе угодно. И парилка имеется. А какое белье дают взамен грязного! Нет, поезд-баня — сущий рай для фронтовика!

— От чего-чего, а от бани не откажусь.

Пройдя через санпропускник, как сквозь чистилище, Иревли в самом деле почувствовал себя вроде бы заново рожденным. По дороге на рембазу Стемасов рассказывал о своей службе.

— Мурзайкин затребовал меня через военкомат. В армию меня не брали, какое-то пятнышко на легких под рентгеном обнаружили. А тут, поскольку речь шла о тыловой службе, особенно придираться не стали.

— Значит, довольны службой?

— Да ведь как сказать… Наше дело маленькое… Критиковать начальство в армии не положено. Ну, а если откровенно, что-то мутить меня начинает… Леонид Васильевич, возьмите меня в свою часть. В конце концов имею я право служить, где хочу, или не имею?!

— Дезертировать хотите?

— Дезертирство на передовую, думаю, не очень сурово карается?

— А здоровье позволяет?

— По последнему медицинскому заключению здоров как бык!

— Если подполковник отпустит…

— Об этом он мне даже думать запретил… А нельзя ли решить этот вопрос как-нибудь через его голову?

Танки, доставленные на рембазу, уже стояли на разборке. Потом они будут вновь собраны. К этому времени предстояло выколотить новые запчасти. Сам факт, что Леонид Васильевич был дружески принят самим Мурзайкиным, не прошел бесследно. К майору Иревли на рембазе установилось подчеркнуто доброжелательное отношение. Ему довольно легко удалось заполучить и новый блок, и коробку скоростей с заводской маркой, и реле-регуляторы, и целую партию аккумуляторов. Проследить за их зарядкой Леонид Васильевич поручил своим танкистам: не доверял он почему-то показному благожелательству, которым был окружен.

Таким образом, ремонт танков велся довольно сносно. Загвоздка вышла с бронеавтомобилем, нигде не могли достать к нему новую полуось.

Иревли вопреки своим принципам и настроению вынужден был вновь обратиться лично к Мурзайкину. Тот только развел руками и стал убеждать Леонида Васильевича поставить старую, его ребята научились так реставрировать полуоси, что новые им в подметки не годятся.

— Я уже испытал одну реставрированную полуось, — не соглашался Иревли. — В самое горячее время полетела, чуть у немцев не остался.

— Это когда было?

— В прошлом году. А какая разница?

— Не скажи. В этом году мы применяем новую технологию сварки.

— Гарантируешь?

Иван Филиппович решительно вырвал листок из блокнота, размашисто на нем написал:

«Я, подполковник Мурзайкин И. Ф., со всей ответственностью заверяю, что полуось, реставрированная на рембазе, которую я возглавляю, и установленная на бронеавтомобиле майора Иревли Л. В. не выйдет из строя до конца войны».

Леонид Васильевич подивился искусству мастеров рембазы, благодарно пожал земляку руку.

И вот ремонтные работы завершены, пора отправляться в свою часть. К этому времени она стояла на отдыхе под Великими Луками.

Танки погрузили на железнодорожные платформы, а сам Иревли выехал с шофером на бронеавтомобиле. Леонид Васильевич уже склонился к мысли, что ему все же повезло: без дружеского участия земляка кто знает сколько времени пришлось бы провозиться с этим ответственным заданием. В пути на трехсотом километре реставрированная полуось лопнула. Как раз в том месте, где ее сварили. Леонид Иревли, не таясь от шофера, с ненавистью прошептал:

— Считай, что тебе повезло, Мурзайкин. Окажись ты у меня сейчас под рукой, ох, и подправил бы я твою не в меру задранную челюсть!

Решили заночевать в ближайшей деревушке. Здесь же была размещена какая-то авторота. Водитель бронеавтомобиля пошел к шоферам, чтобы поразведать, чем те богаты. Через полчаса он вернулся, шепнул майору:

— Есть совершенно новенькая полуось. Требуется литр водки.

Не во вкусе Иревли такие сделки, но иного выхода не было.

— Водки у меня нет, — ответил он. — Сколько стоит литр? Пусть сами купят.

Шофер почесал за ухом:

— Товарищ майор, за литр нужно выложить рубликов восемьсот.

Леонид Васильевич вынул бумажник, молча отсчитал нужную сумму.

Вскоре полуось была заменена. На рассвете командир танкового батальона майор Иревли был уже в расположении своей части.