Командир дивизии полковник Ятманов, узнав о ранении Сергея Чигитова, сразу попросил связать его по телефону с медсанбатом. К аппарату подошел врач-хирург. Он ответил, что такой раненый к ним еще не поступил. Возможно, находится где-то в пути.

— Доложите мне о состоянии его здоровья сразу же, как только окажете ему помощь, — попросил полковник.

В это время в землянку Ятманову принесли протокол допроса военнопленного, взятого группой лейтенанта Чигитова.

Показания немецкого унтер-офицера подтвердили предположение командира дивизии о том, что на этом участке фронта противник получил подкрепление. После зимнего успешного наступления наших войск Второго Прибалтийского фронта, когда были освобождены Новоржев, Нарва, районный центр Пустошка и другие населенные пункты, войска обеих сторон заняли оборону, и военные действия прекратились. Войска Второго Прибалтийского фронта, куда прибыл новый командующий генерал армии Еременко, готовились к летней наступательной кампании. Во всех частях и соединениях проводились боевые учения, личный состав получал пополнение, технику, боеприпасы.

Авиаразведка и контрразведка доносили об оживлении и в стане противника. Высшее командование требовало «языка». На участке Вутланской дивизии неоднократно разведчики засылались в тыл врага, но к утру они возвращались ни с чем.

И вот, наконец, группе лейтенанта Чигитова удалось захватить и доставить немецкого унтер-офицера.

Полковник Ятманов тотчас сообщил в штаб армии о показаниях пленного. А потом отправился верхом в полк Кирилла Герасимовича Чигитова, который пока еще не знал о ранении сына.

С тех пор, как Чигитов-старший вернулся из госпиталя в свой полк, прошло более года. Все это время Сергей служил в полковой разведке, дошел от Москвы почти до латвийской границы, ему было присвоено звание лейтенанта. И вот сегодня он тяжело ранен! Как сообщить об этом Кириллу Герасимовичу, перенесшему за военные годы столько горя — ранение, смерть невестки, потерю любимой жены.

Всю зиму дивизия вела наступательные бои. Кирилл Чигитов вновь показал себя умелым авторитетным командиром. И ни разу не пожаловался на свое ранение, его последствия. А они не давали о себе забывать.

Да и прежде жизнь не очень-то баловала этого человека: едва выжил после ранения в гражданскую войну, потом работал и учился. Получив диплом инженера, мотался по самым трудным, ответственным участкам… И вот новое испытание мужества и выдержки.

Солдаты, свободные от службы, на лесных полянках меж деревьями группами и в одиночку приводили в порядок снаряжение — чистили оружие, набивали патронами пулеметные ленты, пришивали к гимнастеркам белые воротнички, ремонтировали обувь.

При появлении полковника они вскакивали, приветствуя его, и провожали внимательным уважительным взглядом. Около землянки командира полка Ятманов спешился и передал лошадь ординарцу. У входа в землянку Ятманова встретил начальник штаба полка.

— Подполковник во втором батальоне, — доложил он. — Вызвать?

Ятманов спустился по низкой лесенке в землянку — там дежурили телефонист и радист — и попросил соединить его с медсанбатом.

— Идет операция, — сообщили оттуда в ответ на вопрос о состоянии Сергея Чигитова. — Ранение серьезное, лейтенант потерял много крови, но будет сделано все, чтобы спасти его жизнь.

Начштаба сразу понял, что речь идет о сыне командира полка Чигитова, и приказал телефонисту дозвониться до КП командира второго батальона. Полковник Ятманов вышел из землянки на волю, за ним последовал начальник штаба. Остановились недалеко от часовых под старым развесистым дубом. Полковник хмуро молчал. Начальник штаба, соблюдая этикет, не посмел выразить сожаления по поводу ранения лейтенанта.

К тому времени, как подполковник вернулся на свой командный пункт, операцию закончили. Врач сообщил, что состояние лейтенанта удовлетворительно. И все же Ятманов посоветовал Кириллу Герасимовичу съездить в медсанбат, навестить сына, посоветоваться с врачами, где лучше его долечивать, здесь, в медсанбате, или эвакуировать в госпиталь.

В лесной поселок, где находился медсанбат, подполковник Чигитов отправился верхом на коне. У домика, собранного из крупных отборных сосновых бревен, его встретил начальник медсанбата. Печальный вид, усталый взгляд… Все это ничего хорошего не предвещало. Но, пожав руку Кириллу Герасимовичу, он бодро сказал:

— Не беспокойтесь, товарищ подполковник, все в порядке. Ваш сын будет жить. Но тяжелое ранение… Извлекли более десяти осколков. Серьезно поврежден левый коленный сустав…

Кирилл Герасимович попросил разрешения пройти к сыну в палату. Командир медсанбата разрешил, но предупредил:

— На несколько минут. И, пожалуйста, никаких разговоров. Сами понимаете — тяжелейшее состояние.

Кирилл Герасимович кивнул головой и тихо отворил дверь в палату, где лежали послеоперационные. Нашел взглядом сына и схватился за косяк двери, чтобы не упасть: юное, совсем мальчишеское лицо казалось безжизненным, бледно-синие запекшиеся губы, закрытые глубоко запавшие глаза, тонкий заострившийся нос… Вдруг Сережа застонал тяжело, протяжно, безысходно.

Кирилл Герасимович схватился за голову…

— Бедный мальчик, бедный мальчик…

— Успокойтесь, товарищ подполковник, успокойтесь. Сережа выздоровеет, вот увидите… Врачи говорят — организм молодой, крепкий, справится.

Чигитов взглянул на женщину в белом халате и узнал в ней медицинскую сестру Фейгу, которая когда-то квартировала вместе с его Харьяс. Напоминание о жене, которой, быть может, давно нет в живых, еще больше омрачило его душу.

— Ах, это вы, — произнес Кирилл Герасимович, едва справившись с собой. — Простите, я не узнал вас.

Фейга наклонилась над раненым, поправила подушку, одеяло и, не поднимая глаз, сказала подполковнику:

— Мы с Ритой договорились дежурить у его постели посменно, до тех пор, пока он будет нуждаться в уходе. Так что не беспокойтесь, мы его выходим. Харьяс Харитоновна будет довольна.

— Спасибо, спасибо… — стал благодарить Чигитов. — Я выйду, посижу где-нибудь во дворе, а когда Сережа придет в себя, дайте, пожалуйста, мне знать…

Из медсанбата Сергея Чигитова эвакуировали в тыловой госпиталь, а оттуда вскоре санитарный поезд доставил его в Горький.

Как только здоровье пошло на поправку, Сергей написал письма теще в Чебоксары и Тодору Христову в Вутлан. Каново же было его удивление, когда он получил из Чебоксар ответ, подписанный тещей, Машей, Тодором Христовым, его женой Марией Фадеевной и их младшим сыном Мирокки.

Из письма стало ясно, что Тодор Грозданович переехал из Вутлана в Чебоксары, работал инструктором промышленного отдела обкома партии.

Старшая дочь Элле, Лида, с детьми по-прежнему жила в Казани. Месяц назад она получила извещение, что ее муж после наступательной операции пропал без вести.

По почерку Сергей понял — письмо написано Евдокией Митрофановной. Далее она сообщила, что Ромик растет, здоров, на фотокарточке узнает папу, ждет его.

Каждый вечер кто-нибудь с мальчиком ходит гулять на набережную Волги. Ромику нравится смотреть на пароходы.

— На этом едет мой папа? — спрашивает он, увидев вдали белое пятнышко.

Когда же с причалившего судна начинают сходить пассажиры, Ромик говорит: это мой папа? И очень огорчается, когда становится ясно, что папа и на этот пароход опоздал…

Далее в письме было сказано следующее:

«Слава Христов здоров, летает, громит фашистов. Приезжал на побывку».

Когда затянулись раны на теле и сняли гипс с ноги, Сергей попросил разрешения съездить на родину. Он так соскучился по сыну! Но врачи в один голос отвечали — рано, нужно активно разрабатывать коленный сустав.

Чигитов обратился к Христову с просьбой помочь ему перевестись в чебоксарский госпиталь. Тодор Грозданович переговорил по телефону с горьковскими медиками. Вскоре Сергея отправили в Чебоксары санитарным пароходом.

Опираясь на костыль и неловко откидывая несгибающуюся в колене ногу, Чигитов сошел на пристань и остановился, вглядываясь в лица встречающих.

Первой к нему сквозь толпу пробралась теща. Вроде бы совсем недавно она выглядела моложавой, круглолицей, пышноволосой.

Сейчас Сергей едва узнал ее: так она осунулась, похудела. Седеющие волосы были скромно собраны на затылке в хилый узелок.

Евдокия Митрофановна, очевидно, вспомнив дочь, всхлипывала и держала за руку крошечного мальчугана в гимнастерке и штанишках защитного цвета. Сергей, обняв ее, с сомнением спросил:

— Неужели Ромка?! — и, неловко нагнувшись, подхватил на руки сына, подбросил его над головой. А когда спустил мальчика на землю, тот вырвался из его рук, спрятался за бабушкой.

— Глупенький, — сквозь слезы проговорила Евдокия Митрофановна. — Ведь это твой папа. Ну тот, который у тебя над кроватью висит, лейтенант.

И объяснила заметно огорченному и опечаленному отцу:

— Дома над его кроваткой висит твоя фотография. Когда Ромку спрашивали: кто это? Он отвечал: «Мой папа, лейтенант!»

Только теперь Сергей заметил окруживших его родственников и друзей: Тодора Гроздановича Христова, его жену, Марию Фадеевну… А где же Маша? Неужели она не пришла его встретить? Все эти годы воспоминания о сыне неизменно и постоянно переплетались с воспоминаниями о свояченице. Она взяла на себя труд заботиться о Ромике, обещала ждать его… По древнему чувашскому обычаю младшая сестра рано умершей жены должна стать второй женой молодого вдовца, матерью своего племянника. Правда, на эту тему Сергей никогда ни с кем не говорил, не было на это даже намека и в письмах, но в тайниках души как-то непроизвольно иной раз возникали такие мысли. Сергей настолько свыкся с ними, что почти считал Машу своей будущей женой. Ведь никакой другой женщины его сын не знал ближе, чем ее.

Поздоровавшись со всеми, Сергей не удержался, спросил:

— А Маша?

— Маша сейчас подъедет на госпитальной машине принимать с парохода раненых. Она ведь работает в этом самом госпитале, — ответила Евдокия Митрофановна. — А вон и она. Легка на помине!

У самой балюстрады остановилась грузовая машина. Из кабины выскочила молодая женщина в белом халате и косыночке с красным крестом. Она бегом спустилась к пристани, увидев Сережу, бросилась к нему. И вдруг, как бы застеснявшись, остановилась поодаль, скромно подала руку, застенчиво проговорила:

— Здравствуй, Сереженька. Значит, приехал? Поздравляю. Ой, как я рада!

И отвела глаза в сторону. Нет, не такой представлялась Сергею встреча с Машей.

— Мы поедем в госпиталь вон в той машине, — сказала она. — Мама, помоги Сереже подняться. Подсади его в кабину, там ему удобнее будет. А я побегу, скажу, чтобы других раненых поднимали.

У кирпичного трехэтажного дома на главной улице кто-то постучал по крыше кабины. Шофер остановил машину. Маша выпрыгнула из кузова.

— Выходи, Сережа, в этом доме мы живем, — сказала она и помогла шурину вылезти из кабины.

Когда машина с остальными ранеными отошла, Маша, вроде бы все еще испытывая какую-то неловкость, спросила:

— Пойдем домой или здесь подождем наших?

— Давай постоим здесь, — ответил Сережа. — Даже не верится, что я среди родных, рядом с сыном. Трудно, наверное, всем вам пришлось с Ромиком.

— Что ты говоришь, Сережа! Он же нам не чужой. Мы и гибель Тамары легче пережили потому, что остался ее сынок. Конечно, глупо так думать, но все же он — часть ее. Ведь правда?

— Да, конечно, — согласился Сережа. — И все же именно Ромик всегда нам будет напоминать, что Тамара была, и вот ее больше нет. И никогда уж не будет…

Подошли Евдокия Митрофановна с Ромиком, супруги Христовы. Поднялись в квартиру. Сережу усадили на диван. Ромик, все еще дичась отца, жался к Маше. Она вывела его на балкон.

Евдокия Митрофановна и Мария Фадеевна гремели посудой на кухне, накрывали на стол. Сергей начал рассматривать фотографии на стене. Долго с удивлением вглядывался в счастливые и очень милые ему лица Маши и Славы.

— Это они после загса, — заметив его интерес, сказала Мария Фадеевна.

— Как, значит, Маша и Слава — поженились?!

— Да, они супруги. Слава приезжал в Чебоксары за какими-то приборами для самолетов. А до этого они переписывались…

Так вот почему Маша прячет от него глаза, считает себя виноватой перед ним!

— Такого парня, как Слава, не каждый день можно встретить. Маша очень правильно поступила, не укоряйте ее. Я от души желаю им большого, большого счастья, — упавшим голосом произнес Сергей.

У Сергея сделалось тяжело на душе, словно потерял очень близкого человека. Чтобы навсегда избавиться от этого тягостного ощущения, заставил себя взбодриться.

— Маша, — весело крикнул он, направляясь к балкону, где свояченица что-то объясняла его сыну. — Как не стыдно! В твоей жизни такое событие, а ты молчишь. Поздравляю, от души поздравляю! Славка — чудо-человек. И я уверен, вы будете очень счастливы. Только бы быстрее кончилась война!

— Спасибо, Сереженька, — как бы сбросив с сердца тяжесть, благодарно блеснула глазами Маша. — Славка в самом деле очень-очень хороший. Сережа, я уверена, что и ты будешь еще счастлив. А Ромка… и я, и Слава решили, если ты не возражаешь, мы его усыновим. Он тебе не будет помехой.

— Если я снова вернусь на фронт и погибну — не покидайте Ромку. Если же останусь живым, мой сын будет только со мной. Но за то, что ты, Маша, спасла его, вывезла из Москвы, выходила, я буду тебе всю жизнь благодарен.

— Да что ты, Сережа, при чем здесь я… Им больше занималась мама.

Во время разговора Ромик с любопытством разглядывал отца. Но когда Сергей ему улыбался или звал к себе, мальчик, смущенный, прятался за свою тетю.

— А тебя как звать? — вдруг спросил он отца.

— Меня? Сережей.

— Дядя Сережа, — продолжал Ромик. — А ты правда — мой папа?

— Ну, конечно, правда. Ты был совсем маленьким, когда я пошел бить фашистов. Вот поэтому ты и не помнишь меня, а я честное-пречестное слово твой папа.

— Тот, который у меня над кроваткой висит? — допытывался ребенок.

— Ну, конечно, он самый. Ту фотокарточку я тебе с фронта прислал.

— А ты уже всех фашистов расстрелял из ружья? Больше не поедешь?

— Пока не поеду. Буду в госпитале лечиться. Вот видишь, нога у меня раненная.

— Кто ранил? — всполошился малыш. — Фашисты?

— Фашисты.

— А ты зачем их за это не расстрелял?! У меня тоже есть ружье, я тоже пойду на войну, — разговорился Роман.

— Я вижу, ты совсем стал военным, даже одет как солдат…

— Это я ему сшила, — отозвалась Маша. — Как увидит военного, так спрашивает, почему у меня нет такой рубашки, то есть гимнастерки. Вот я и сшила ему. Он давно собирался к папе на фронт фашистов расстреливать.

Ромик, осмелев, приблизился к отцу. Сергей приласкал сына, посадил к себе на колени.

— Ах, мой мальчик, — горько вздохнул Сергей. — Как жаль, что ты так рано понял, что такое война.

— Ну, молодежь, давайте за стол, — пригласила Евдокия Митрофановна, подходя к открытой балконной двери. — Вы Ромку не застудили?

— Да нет, мама, — ответила Маша. — Видишь, какое солнце.

— Ты на это не смотри. Сентябрьское солнце обманчивое — блескучее, а холодное. Да и сквозит вон как.

— Идем, идем. — Сергей спустил сына с колен, взял за руку. Мальчик больше не дичился.

— А это что у тебя? — вдруг спросил он, указывая куда-то наверх.

— Где? Это? Ах вот это… Так это ж звездочки. Две звездочки на погонах, — значит, лейтенант. Ты ведь знаешь, что твой папа — лейтенант.

— Знаю, — ответил малыш. — А их потрогать можно? Я тихонечко.

— Ну, потрогай, потрогай…

— А когда я вырасту, ты подаришь их мне?

— Подарю.

— Насовсем?

— Насовсем.

— Только не надо озоровать? Да?

— Ну, конечно.

— Есть! — крикнул Ромик и вскинул к виску свою розовую пухлую ручку.

Все за столом засмеялись.

— Молодец, Роман, ты совсем стал военным.

— Ну, что сделаешь с этими мальчишками, — развела руками Евдокия Митрофановна. — Их ведь и не учит никто, а они только о войне и говорят. И игры-то у них теперь стали только военными. Все с самодельными ружьями, пистолетами… обстрогают доску и носятся как шальные, с ног людей сбивают! Это уж как поветрие какое…

— А у Романа это, должно быть, наследственное, — щуря в улыбке глаза, вставил Тодор Грозданович. — Дедушка его, Кирилл Герасимович, совсем мальчиком воевал за Советскую власть, а папа Сережа почти в таком же возрасте добровольцем пошел защищать ее…