Кируш и Харьяс — ровесники. Их дома стоят по-соседству. Все воспоминания Кируша о детских годах связаны с Харьяс и ее семьей.

Вот в доме дяди Харитона появилась Праски — младшая сестричка Харьяс. По этому случаю у них собрались гости. Вместе с родителями пошел на торжество к соседям и Кируш. Их встретили ласково, уважительно, как и положено в такой праздничный день, и усадили за стол. Ой, как много людей в доме. И все что-то говорят, громко смеются, аппетитно едят и пьют.

Кируш так растерялся, что даже за столом держался за фартук матери: вдруг она отойдет от него, и он потеряется! А тут еще какой-то дяденька с большой черной бородой стал приглашать Марфу сплясать с ним.

Когда все хорошо закусили и выпили, скрипач — татарин из соседней деревни, примостившийся на табуретке посреди избы, заиграл плясовую. И опять этот бородач не отходит от его матери.

Гости вышли из-за стола, расселись по лавкам вдоль стен. Женщины, бряцая монистами, стали хлопать в ладоши, подбадривая мать Кируша. Она была большой мастерицей плясать.

— Выходи, Марфа, не стесняйся! — кричали со всех сторон. Хозяин дома, который все время потчевал гостей брагой из разукрашенного замысловатой резьбой ковша, ставит его на стол и отходит в сторону, к печке, чтобы не мешать.

— А ты, Карачум, что притих? А ну, выходи-выходи, спляши с женой!

Кируш ни разу не видел, как пляшет его отец. И ему почему-то стало совсем страшно — что будет с ним, когда и мать и отец покинут его? Но в этот миг он увидел Харьяс. Она выглядывала из-за печки и корчила ему смешные рожицы. Кируш похолодел — как это он забыл об этой вездесущей насмешливой девчонке и проявил столько слабодушия! Расхрабрившись, он показал Харьяс язык, отпустил материнский подол.

Хозяйка дома подбежала к Карачуму и поклонилась в пояс.

— Спляши со мной, глядишь, и твоя жена осмелеет, — шутливо подморгнув, сказала она. — В честь рождения ребенка не грех и поплясать. Теперь, соседушка, у меня две дочери, одна краше другой. А у вас сынок… Подрастут детки, бог даст, и породнимся, на свадьбе их попляшем.

Кирушу еще не пришлось увидеть новорожденную, которую сегодня в церкви нарекли Праской. Сейчас она спит за перегородкой в люльке.

«Кто же из них красивее — Харьяс или Праски?» — размышляет Кируш над словами хозяйки. В сказках, которые ему рассказывали, красивой и доброй всегда бывает младшая дочь мурзы или царя. Наверняка Праски тоже красивее Харьяс, а вот что она добрее своей старшей сестры, так в этом и сомневаться нечего.

Кируш собрался было еще раз показать язык Харьяс, но та уже больше не гримасничала. И все же какой бы повод придумать, чтобы пробраться в другую комнату и взглянуть на новорожденную?

Марфа охотно поддерживает лестный разговор:

— Только бы бог здоровья дал нашим детям, вырастут и не заметим как…

Тронутый вниманием, Карачум поднимается с лавки, одергивает рубашку, потуже затягивает кушак. А вокруг него, притопывая ногами, поводя плечами, уже увивается счастливая хозяйка дома. Энергичным движением Карачум вырывается в центр избы. Он размахивает крупными руками, хлопает ладонями по подметкам лаптей и так топает ногами, что гремит на столе посуда, гнутся половицы. Видно, Карачум совсем запамятовал, что за тонкой перегородкой спит юная виновница торжества. А хозяйка, такая же хмельная и беззаботная, распластав руки, как птица крылья, кружит вокруг отца Кируша, сладко припевает:

Карачум в упоении еще более ускоряет темп танца, еще сильнее топает ногами, он дышит часто и шумно, как загнанная лошадь, его широкое лицо багровеет и покрывается густой испариной. Но Карачум не сдается, он смахивает пот со лба рукавом красной рубахи и продолжает выплясывать.

Кируш в восторге от своего отца.

Но гости почему-то больше хвалят хозяйку:

— Молодец, молодец, сношенька. Видно, ты быстро разродилась Праски, коль так легко пляшешь, — замечает старуха, сидящая рядом с Марфой. — Помнишь, как ты долго лежала после Харьяс? Даже к гостям не могла выйти.

Подвыпивший бородач снова пристает к матери Кируша:

— Ну, Марфа, теперь наша очередь. Заткнем твоего старика за пояс. Вот увидишь. Лишь бы пол выдержал!

На этот раз она не заставляет себя долго упрашивать. Легко поднимается и выходит в круг. За ней подался было и Кируш, но его остановила мать Харьяс:

— Ты сиди, сиди. Вот яичко скушай, да расти быстрее, своим сыном тебя сделаю…

А Марфа, в белоснежном платье, в ярко расшитом переднике, подбоченясь, поплыла по кругу легко и грациозно, тонко позванивая монистами. Гости хлопают в ладоши в такт музыке. Ах, если бы через ее плечо еще был перекинут тевет — крупные монеты с изображением царицы Екатерины, — так красиво подпрыгивают и звенят они на груди, что без музыки можно танцевать. Но Марфа — дочь бедного крестьянина — и замуж вышла без этого дорогого украшения. Когда их с мужем приглашают в гости в чужую деревню, она, чтобы не уронить своего достоинства, берет тевет у какой-нибудь соседки. Но односельчане любят и уважают ее и без этого традиционного убора.

Кавалер ни на шаг не отстает от статной красивой Марфы. Лохматый, взъерошенный, в рубахе до колен без кушака, он кружит вокруг нее, как ястреб вокруг чайки. Ходуном ходят под его ногами половицы, сотрясаются стены, звенят оконные стекла… Последний круг они делают взявшись за руки, потом низко кланяются скрипачу.

— Рехмет, — тоже благодарит его хозяйка, кланяется танцорам и сажает Марфу на прежнее место, рядом с сыном.

Кируш вроде бы и не обрадовался возвращению матери. Очень уж ему хотелось взглянуть на Праски. Интересно, большая она или маленькая?

Чтобы никто не догадался о его хитрости, он шепнул матери на ухо, что хочет пить и направился в соседнюю комнату.

— Пиво пей, — остановила сына Марфа.

— Не, не хочу, оно кислое.

— Сладкого ему, сладкого, браги медовой, — засуетилась у стола хозяйка. Она зачерпнула маленьким расписным ковшиком браги и подала Кирушу. Делать было нечего, пришлось выпить. Гости пришли в восторг:

— Вот это молодец, настоящий мужчина!

Через несколько минут мальчик опьянел, — у него закружилась голова, потемнело в глазах.

Марфа взяла сына на руки и понесла домой. В сенях им встретились запоздавшие поп и дьячок в черных одеждах.

— Пожалуйста, батюшка, заходите. Заждались мы вас тут, — перекрестившись и поцеловав руку попа, притворно заворковала Марфа. — Без вас хуплу не начинали.

Кируш, сопевший на плече матери, поднял тяжелую голову, сердито проговорил:

— Зачем ты им наврала? Ведь хуплу давно съели! Вот помрешь, — попадешь за это в ад, а мы с папой пойдем в рай.

На следующий день Кируш сразу же после завтрака направился к соседям. Тут-то он и увидел, наконец, маленькую Праски. До чего же крошечная! Дядя Харитон правильно сказал, что она может уместиться в его лапте.

— Мама, а ведь я такой маленькой не была, правда? — поглядывая на Кируша, заметила Харьяс.

— Нет, нет, доченька, ты родилась сразу во всю зыбку, — ответила мать, едва сдерживая улыбку.

— Я тоже родился большим, — спохватывается Кируш. Пусть не думает Харьяс, что она обхитрила его при рождении.

— Ты, Кируш, как родился, так сразу с отцом поехал в лес за лыком для лаптей, — усмехаясь, заметил Харитон. Он вил у двери веревку и прислушивался к детской болтовне.

Кируш и верил и не верил, кто его знает, может и так…

— А я умею распрягать лошадь, — на всякий случай еще похвалился он. — Сначала нужно развязать поводья…

— Да неужели?! Вот молодец! И как это ты догадался! — продолжал подтрунивать над ним хозяин дома.

— Ступайте на улицу, поиграйте в «лошадку», — распорядилась мать Харьяс. — Там так тепло и хорошо, а вы в доме под ногами путаетесь…

— И я молодец? — умоляюще уставившись на отца, спросила Харьяс. Возможно ли прервать разговор при таком преимуществе для Кируша!

— И ты, и ты молодчина. Только побыстрее уходите. У матери и без вас полно забот.

По двору гордо расхаживает важный петух с ярко-красным гребнем. Когда он разгребает мусор, его разноцветные перья трепыхаются и переливаются всеми цветами радуги.

Найдя зернышко, он, как генерал, выигравший сражение, закидывает назад голову, колесом выпячивает грудь. И начинает кокотать радостно и призывно, созывая на пиршество кур. А те, совершенно забыв о своем курином достоинстве, вытянув шеи, несутся к нему со всех ног. Не отстают от прочих и куры Кируша. Дело в том, что у Чигитовых нет петуха и родители Харьяс разрешили их курам гулять со своими.

— У вас даже нет своего петуха, — упрекает Кируша Харьяс. — Да и кур только три. А у нас целых двенадцать.

— На будущий год, когда выведутся цыплята, у нас будет еще больше, чем у вас, — не сдается Кируш.

— На будущий год и наши куры выведут цыплят…

— А мой отец умеет плести лапти из девяти лык, а твой только из семи, — из всех сил отстаивает честь своей семьи Кируш. — Потом он еще умеет вставлять днище в кадушку.

— А мы в петров день зарежем барана, а вас не позовем есть баранью голову, — парировала девочка.

— Ну и не зовите, и не надо. Мы от того не помрем. За то в базарный день папка купит мне козьи рога (сладости). И я тебе не дам.

— Не давай… Козьи рога мне купит мой дядя. Он меня любит. — И тут Харьяс замечает, что их петух увивается вокруг рябой курочки Кируша. Вот он, распластав крылья, подмял ее под себя. Девочка приходит в ярость:

— Глупый петух, ты зачем заставляешь нести яйца чужую курицу! — Харьяс хватает камешек и швыряет в петуха.

Кируш в восторге от того, что камень не достиг цели и, подпрыгивая как козленок, убегает домой…

Нет, он совсем-совсем не любит Харьяс, и не будет больше с ней играть. И конечно, ни за что на ней не женится. Лучше уж взять маленькую Праски. Правда, с такой крошкой у него будет полно забот — ее нужно нянчить, качать в зыбке…

Как-то Кируш пошел на речку, которая протекает за деревней.

Сегодня здесь очень многолюдно. Женщины вышли на прополку огородов, раскинувшихся по всей речной пойме.

— Чей это мальчик? — спросила одна из крестьянок.

— Разве не видишь, вылитый Карачум, — ответила ей другая.

— Эй, мальчик, как тебя зовут? — спрашивает третья, прервав работу.

— Мать дома?

— Что делает отец?

— В гости к бабушке ходишь?

— Дедушка у вас часто бывает?

Ошарашенный таким вниманием, Кируш смущен и не успевает отвечать на вопросы. А они все сыплются и сыплются со всех сторон.

Одной хочется пошутить, другой подбодрить ребенка, третья рада поводу поднять голову от грядки, отдохнуть.

Кируш мужественно преодолевает словесную преграду, воздвигаемую женщинами, и между грядками капусты упрямо шагает к воде. Когда начинает мыть руки, запачканные глиной, к нему подходит моложавая тетенька:

— В самом деле, ты весь в отца и чистоту, как он, любишь, — ласково говорит она. — Давай я тебе помою ручки.

— Я, что ли, сам не могу?

— Сколько тебе лет?

Когда Кируш ответил на вопрос, на глазах женщины выступили слезы:

— Моему Микулю, если бы он не умер, было бы тоже столько. В один год вы с ним родились. Товарищем твоим был бы… Постой-ка, я тебе гостинца дам.

Женщина вынула из мешочка большой огурец, протянула его Кирушу.

— На, держи, кушай на здоровье. Да расти быстрее. Матери скажи, что угостила тебя тетя Тарук. В петров день приходите к нам есть баранью голову.

Возвращаясь домой, Кируш специально проходит мимо дома дяди Харитона. Пусть Харьяс посмотрит, что у него есть.

— Ой, какой большой огурец! Где ты его взял? — заметив Кируша, кричит девочка. На этот раз у нее очень доброе лицо, а голос ласковый и вкрадчивый. — Пойдем к нам.

— А кто у вас дома?

— Никого. Мама в поварне варит обед, а папа куда-то ушел.

— Праски дома?

— Где же ей еще быть?

— Ну, тогда пойдем.

В избе Харьяс сразу же хватает нож, чтобы разрезать огурец. Кируш прячет его за спину.

— И не думай. Я тебе все равно ни капельки не дам, — говорит он.

— Пожалуйста, не давай, у нас скоро вырастут свои огурцы, еще больше твоего. Вот такие!

— У Праски есть зубы? — спрашивает Кируш, заглядывая в люльку.

— А ей дашь?

— Дам.

— Для нее не жалко?

— Не жалко.

— Поклянись солнцем.

— Клянусь солнцем.

Харьяс тянет вниз люльку и, сдвинув одеяльце, показывает спящую сестричку. Кируш осторожно кладет ей на грудь огурец.

— Ближе ко рту положи, а то она не сможет укусить, — советует Харьяс и уводит мальчика на улицу. На этот раз они долго и мирно играют. Оказывается, Харьяс совсем неплохая…

Милое, неразумное детство… Кажется, сто лет прошло, как оно минуло.

Несколько лет назад Карачума и Харитона призвали в солдаты. Их семьи еще больше обеднели: без хозяина — дом сирота.

Харьяс подросла, еще больше похорошела и очень смущалась, когда ей напоминали о беззаботной дружбе с Кирушем. Теперь все обстояло иначе — ведь они в том возрасте, когда за подобными отношениями может скрываться любовь…

Только бы цвести Харьяс, а она вынуждена наравне с мужчинами выезжать в поле, пахать, сеять, боронить.

Война, вспыхнувшая в четырнадцатом году, затянулась. Карачум прислал с Карпат два-три письма и как в воду канул… Марфа долго плакала, просила волостного писаря объявить розыск. Через год пришел ответ — пропал без вести.

Харитон был в экспедиционном корпусе во Франции, видно, где-то там и сложил свою голову.

Кируш знал, как убивались по кормильцу Харьяс, подросшая Праски и их мать.

Но вот до маленькой чувашской деревни, затерявшейся в глухих лесах, долетела счастливая весть — революционные рабочие Питера свергли царя и взяли власть в свои руки. Облегченно вздохнул бедный люд, даже у вдов-солдаток повеселели глаза. Они понимали, вот-вот и в их деревнях должны произойти долгожданные перемены. И точно. Вскоре у богачей были отобраны земли, «проданные им навечно», и разделены по едокам. Причем женщины получили надел наравне с мужчинами. Вот когда стало легче и веселей в домах солдаток.

Воспряла духом и молодежь. По вечерам девушки и парни вновь стали водить за деревней хороводы. Зачастила на них и Харьяс. Она была признана первой запевалой протяжных и немножко грустных чувашских народных песен. Ее голос, высокий, чистый и красивый, как соловьиная трель, до позднего вечера раздавался за околицей.

Многие парни заглядывались на гордую, стройную красавицу. Одни старались обратить на себя ее внимание молодецкой удалью, другие — своим богатством. Но Харьяс не жаловала сынков богатеев.

Слишком памятны были унижения, пережитые ее бедной семьей.

Кируш все понимал по-своему: Харьяс любит только его, но, гордая, независимая, скрывает свое чувство. И несказанно счастливый, как когда-то в раннем детстве, держался с девушкой несколько излишне самоуверенно.

Но вот в их деревне появился военнопленный Тодор Христов. Не только Кируш, многие стали замечать, что Харьяс поглядывала на болгарина ласково и приветливо.

Кируш не на шутку встревожился. С наигранным безразличием он как-то бросил Харьяс: «Вон идет твой жених». Кируш был почти уверен, что девушка, обидевшись, станет перед ним оправдываться. Дескать, что за глупости, очень-то он мне нужен… Но Харьяс взглянула на него чуждо, холодно и неожиданно спокойно заявила: «А тебе-то какое дело?»

Кирушу показалось, что его полоснули ножом в самое сердце. Выходит, что Харьяс всегда была к нему совершенно равнодушной. Как же мог он настолько заблуждаться! Значит, своим независимым поведением он только усугублял безразличие девушки!

Если бы речь шла о ком-нибудь другом, Кируш не простил бы Харьяс такой обиды… Но Тодор Христов… Кируш и сам был привязан к этому высокому, красивому, много повидавшему чужестранцу, который часто и подолгу рассказывал им о далеких странах. Располагало к нему людей и то, что он был своим человеком — дружил с Ятмановым, по его поручению принимал участие в разделе кулацких земель, а когда в деревню вновь вернулись белые, поддерживал тайную связь с красными…

Где он теперь? Жив ли? Кируш знал, что если Тодор способен передвигаться, он непременно пойдет туда, где не раз встречался с разведчиками. К ним спешил сейчас и он. Нужно было обо всем рассказать своим, попросить помощи и защиты.

К рассвету Кируш добрался до домика лесника. Навстречу ему вышел высокий пожилой человек и сообщил, что Христов сюда не заходил, а красные несколько дней назад отступили в сторону Алатыря.

Бедная Харьяс, он так надеялся ее спасти!

В это время свадебный поезд въехал в богатый двор Чалдуна. Жениха и невесту под веселые озорные крики заперли в амбар: пусть молодые лягут в постель вдвоем, а встанут втроем…