Тодор Христов, покачиваясь, шел по большаку. Время от времени он сплевывал солоноватую от крови слюну, поглаживал левую руку. Она опухла и висела, как чужая.

Пройдя с версту, Христов почувствовал сильнейшую усталость и присел на придорожный пень. У него кружилась голова, ныло все тело, перед глазами стоял туман. Мрачные мысли теснились в голове. Что теперь делать? Куда деваться? Он долго жил в тихой чувашской деревне Элькасы, полюбил там девушку, но эта любовь чуть не стоила ему жизни. О том, чтобы вернуться туда, где он не сможет больше увидеться с Харьяс, не могло быть и речи. Уехать на родину, в Болгарию, он также не может: там ждут его суд и тюрьма. Да и не просто туда добраться в такое смутное и тревожное время.

Податься в какой-нибудь город России? Как бы не попасть в лапы белых. Сейчас ведь не знаешь, где чья власть и сколько она продержится. Даже здесь, в Чувашии, одни селения в руках красных, в других — хозяйничают колчаковцы.

Как-то месяца два назад Христов ездил в лес за сеном. Там, невдалеке от пасеки, ему встретилась красноармейская разведка. Христова задержали. Он рассказал бойцам, что попал в Россию как военнопленный, что живет в работниках у элькасинского богача Чалдуна, что их деревня захвачена беляками, которые назначили старостой Ивана Ивановича Долбова. Командир разведчиков поблагодарил Христова за сведения, сообщил, что у них есть интернациональный батальон, в котором за Советскую республику воюют мадьяры, чехи, сербы, хорваты, македонцы, и предложил Христову вступить в него. Больше того, он сказал, где и в какое время им можно будет встретиться. С тех пор Тодор Христов стал часто отлучаться в лес. Особенно после того, как ему передали записку от его друга Ягура Ятманова, несколько месяцев назад ушедшего к красным.

О встречах в домике лесника Тодор рассказывал своим друзьям. Подбадривал их — скоро, совсем скоро вернется рабочая власть, и навсегда придет конец произволу кулаков.

Чалдун и его приспешники стали подозрительно поглядывать на чужестранца. Видно, о чем-то догадывались. Не за это ли еще Чалдун и Пухвир расправились с ним с такой жестокостью?

И вот сейчас Христов, как герой сказки, находился на развилке дорог, одна из которых вела в Симбирск, к белым, другая — в Алатырь, к красным. Но Христову не нужно размышлять, в какую сторону податься. Немного испытал он счастья и радостей при царе и помещиках. Да и слишком свежи раны, нанесенные ему чувашскими богатеями, по дикому обычаю похитившими его возлюбленную.

С трудом поднявшись, Христов потел по Алатырской дороге. Он надеялся до рассвета дойти до пасеки и встретить там кого-нибудь из знакомых разведчиков.

Несмотря на то что ночь была на исходе, спать совсем не хотелось. Только искалеченное тело ныло по-прежнему. Каждый шаг отдавался острой болью.

Через несколько минут пути Христов снова остановился, чтобы передохнуть. С востока потянуло прохладой. Силуэты деревьев вдоль дороги проступали ясно, четко — близился рассвет. Надо было идти. Христов поднялся и зашагал дальше.

Красивые, милые сердцу, ставшие почти родными места! По этой дороге он не раз ездил на базар в Алатырь, на хозяйскую пасеку и за дровами. А вот и поляна, усеянная крупной ромашкой, душистой медуницей. Прежде он всегда останавливался здесь, чтобы поваляться в мягкой душистой траве.

Ничто не напоминало ему так о далекой родине, как в знойный полдень горячий терпкий запах скошенных лесных трав… Через полверсты будет чистая лесная речка с желтыми песчаными берегами. Он не раз купался в ее прохладных, прозрачных водах. Когда едешь на подводе, нужно повернуть влево, чтобы выехать к мосту. Пешком же можно речку перейти вброд, здесь напрямик.

Христов вышел на узкую тропинку, которая вела к реке. Ветви осин, лип и орешника, как цепкие человеческие руки, хватали его за плечи, за волосы, хлестали по лицу. Но он шагал вперед, не обращая ни на что внимания. Ему даже нравилось пробиваться сквозь эти густые дебри, встревоженные все усиливающимся ветром.

Перейдя речку вброд, Христов стал пробираться дальше через лес. Здесь еще стоял влажный хмурый сумрак и ему стали чудиться какие-то таинственные крики, свист, завывания.

Такое приведет в трепет кого угодно. Но Христов знал, что дорога через лес, какой бы опасной ни казалась, для него была самой надежной.

А лес многоголосо шумел, рокотал…

Превозмогая боль и усталость, Христов пробирался через чащобу. И вдруг остановился. Впереди, среди стволов, блеснул и погас яркий, как волчий глаз, огонек. Что бы это могло быть? Лесной пожар? Христов, крадучись, прячась за деревьями, сделал вперед несколько шагов. До его обостренного слуха донеслись треск горящих веток и приглушенные человеческие голоса.

Кто мог разжечь этот костер? Деревенские парни, пригнавшие коней в ночное? Дровосеки? А может, лесник, вышедший в обход? Кто-нибудь из молельного дома чувашских монашек или лесопильного завода, расположенных где-то неподалеку? Не хотелось думать, что люди, оказавшиеся в такое время в лесу, могли быть для него опасными. А ведь, возможно, это разведка красных! И он решительно направился в сторону огня.

Шагов через десять-пятнадцать деревья расступились, образовав небольшую поляну. Она была ярко освещена полыхавшим костром, вокруг которого сидели люди. Они о чем-то мирно беседовали, временами весело и непринужденно смеялись. На их лицах лежал красный отблеск костра.

Христов вышел из-за дерева и направился к людям.

— Стой! Кто идет? Стрелять буду! — остановил его вооруженный человек, выступив из-за дерева.

Мелькнула мысль: «Белые! Бежать! Будет стрелять — не попадет. А если это наши? Возможно, сегодня пост выставили не на пасеке, а здесь. Ну, конечно, наши!»

К часовому, который остановил Христова, подбежали еще трое.

— Я шел к вам, товарищи, — мягко, с акцентом произнес Христов, еще надеясь, что сейчас кто-нибудь из этих людей узнает его.

— Пароль! Говори пароль! Иначе пристрелю, — грозно повторил часовой.

— Я шел на Кирю, на станцию, — неуверенно стал объяснять Христов. — Смотрю — костер. Думаю, дай отдохну, покурю…

Какую непростительную ошибку он совершил, завернув сюда! Тодор осмотрелся: у костра сидело человек десять-пятнадцать. В сторонке были свалены в кучу котел для приготовления пищи, котомки, корзинки, котелки и другая утварь. Чуть ближе — сложенные в козлы, стояли винтовки.

— К товарищам, значит, идешь. Мы сейчас покажем тебе товарищей, — люди схватили Христова за руки и повели его к костру. Только теперь Тодор узнал в них колчаковских солдат.

За свою недолгую жизнь Христову пришлось много повидать, но всегда перед лицом опасности он сразу приобретал решительность и смелость. И не терял человеческого достоинства.

И сейчас он держался смело, спокойно, твердо веря, что найдет выход из опасной ситуации. Не может быть, чтобы так глупо оборвалась его жизнь, ведь у него так много больших и светлых планов.

— Господин поручик! — сказал один из солдат по-русски, но с сильным чувашским акцентом, остановившись у костра. — Задержали неизвестного. Шел через лес в сторону Алатыря. Видно, по дороге идти боялся.

Офицер, широколицый, узкоглазый с подковообразной отметиной на лбу, посмотрел на Христова с откровенным презрением и, растягивая слова, спросил:

— Ну-с, говори, кто ты, куда идешь и почему не по дороге, и не днем.

Христов как можно спокойнее ответил:

— Я не русский. Я военнопленный. Мне нужно добраться до Москвы. Говорят, оттуда отправляют пленных на родину. Вот я и шел на станцию…

— Ты кто же, латыш или мадьяр? — поинтересовался поручик, слегка добрея лицом.

— Я болгарин. Жил и работал здесь недалеко в деревне.

— В какой деревне? — поручик благодушно постукивал рукоятью нагайки по голенищу своего сапога. — Крестьяне говорят, летний день год кормит, как же тебя отпустили в такое время?

— Я жил в мордовском селе Шамкино, — солгал Христов, чтобы оправдать свое ночное блуждание по лесу. — Работал у солдатки-вдовы. Всю работу сделал. Она и отпустила…

— Эй, кто тут из Шамкино? — крикнул поручик и рукоять его нагайки чаще и громче застучала по хромовым голенищам, — поговорите-ка с этим молодцом по-мокшански или по-эрзянски.

Несколько человек, перебивая друг друга, загалдели на непонятном языке.

Христов, опустив голову, мучительно искал выхода из создавшегося положения.

— Наверняка он лазутчик, господин поручик. Или, если и пленный, перебирается к красным. Помните, как он назвал нас товарищами, — затараторил часовой.

— Раз назвал товарищами, ясно, кто он. Да и кто, путевый, забредет сюда? К тому же дорога на Кирю проходит в десяти верстах отсюда, — поддержал его другой солдат.

— Подведите пленного поближе к огню и обыщите, — строго приказал поручик и заходил вокруг костра, нервно размахивая нагайкой.

Солдаты заставили Христова разуться и раздеться до нижнего белья, вытащили из кармана потертых, защитного цвета брюк, подаренный Харьяс кисет, стали рыться в документах, держа их над самым пламенем. Пытались прочитать, что в них написано. Поручик, поняв, что это им не под силу, сам подошел к костру, собрал все бумаги и начал их тщательно просматривать. Вот он разгладил, оставленный без внимания солдатами, измятый обрывок желтой оберточной бумаги.

Тодор, до сих пор выглядевший довольно спокойным, сразу встревожился. Он только сейчас вспомнил об этой записке! Теперь-то он несомненно погиб.

— «Христов, бросай батрачить на кровопийцу Чалдуна и перебирайся к нам. Самое подходящее время: Ибреси в наших руках, из Москвы сюда, в помощь нам, идут эшелоны. А то отправляйся в Алатырь — там уже фронт… Переберешься к нам — увидишь своих соотечественников, которые сражаются с нами бок о бок. Ягур Ятманов», — громко, нарочито растягивая и подчеркивая каждое слово, прочитал поручик. Сложив документы и записку обратно в кисет, передал его начальнику караула.

Солдаты плотным кольцом окружили болгарина.

— Сжечь тебя надо на этом костре, стерва большевистская, шпион германский!

— Я сразу догадался, что он хочет перебраться к красным!

— Ну, тише! Что за базар! — прикрикнул поручик. И, подойдя к Христову, положил левую руку на его плечо, притворно дружески и мягко сказал: — Значит, дружище, заскучал в Элькасах… Не завидую я тебе, не завидую. Честное слово, лучше бы тебе продолжать работать у Чалдуна. — И, резко повернувшись, отошел, грозно бросил на ходу: — Взять его под караул и увести вон туда — на черную плешину. Когда будем сниматься с привала, я распоряжусь как с ним поступить.

— Ну, пойдем, служивый! — сказал один из бородатых конвоиров, держа винтовку наперевес. Арестованного повели в том направлении, куда указал поручик.

Под ногами хрустели и трещали прошлогодняя сухая хвоя, колючая осока, ветки и прутья.

Запах старой лесной гари щекотал ноздри. Над головой, в светло-зеленом предрассветном небе гудели гигантские шапки вековых деревьев. Вокруг все было величественно и торжественно, как обычно в природе в преддверии нового дня.

Остановились на опустошенной лесным пожаром полянке. Арестованному приказали сесть на обрубок обгоревшего пня и не двигаться. Конвоиры сели поодаль и, положив винтовки у ног, закурили трубки. Потом о чем-то зашептались, оживленно и озабоченно.

Христов хотел было заговорить с конвоирами, но сдержался. Лучше уж помолчать и обдумать создавшееся положение…

А оно было более чем печальным. Так запутаться на допросе! Зачем ему нужно было говорить, что он жил в мордовском селе? Пуститься в такой опасный путь с обличающим его письмом Ятманова в кармане! Или так глупо напороться на отряд. Да, это конец! Прощай жизнь!

Вспомнилась милая Болгария, цветущая долина Марицы, родная деревня с обмазанными глиной плетневыми домиками и неказистыми, как и чувашские, дворами. Мужчины в темных от пота домотканых рубахах, бредущие за плугом, из последних силенок налегая на чипиги во время пахоты или с серпами в руках не разгибавшие спины во время жатвы. И родная мать-старуха, многие годы безутешно тосковавшая одна-одинешенька в своей бедной хибарке. Тодор тяжело вздохнул, глаза его наполнились слезами…

А воспоминания продолжали наплывать. 1912 год… Он, шестнадцатилетний юноша, призван на войну, зачислен в кавалерийский полк… Сражение против турок, ранение при Султан-Тепе. Гибель сверстника и друга Петро под Лозинградом. Лазарет в Мустафа-Паше…

Следующий, 1913 год… Под Булаиром попал в плен к туркам, но был освобожден подоспевшими болгарскими частями. Потом около пяти суток беспрерывно сражался под Андрианополем, откуда через Варну был переброшен на сербский фронт, а затем на румынский. В Румынии оказался в плену, работал каменщиком, потом чернорабочим на сахарном заводе. Здесь его и застала первая мировая война… Тяжелое известие о смерти матери…

В 1916 году — неудавшийся побег на родину…

В 1917 году — там же, в Румынии, он впервые познакомился с революционно-настроенными русскими солдатами. Когда они возвращались с фронта домой, он вместе с ними попал в Россию, эту великую и загадочную страну.

Трудовая жизнь Христова в России началась на одном из московских заводов. Затем Казань, Чувашия… Служба по уборке железнодорожного пути на станции Шихраны. Здесь он поссорился с железнодорожным мастером из-за неправильных вычетов из заработка. Пришлось забрать свои документы и в поисках работы бродить по окрестным чувашским селениям. Он мог остаться в каждой деревне, которую проходил, но не хотелось наниматься в батраки в зажиточные хозяйства. Он знал, какая кабала там его ожидала… К тому же у него в кармане было достаточно денег, чтобы не спешить впрягаться в ярмо.

…Тихая деревенская жизнь Христову пришлась по душе. Она напоминала ему добрые детские годы на родине. И в самом деле, почему бы ему не осесть всерьез, возможно, навсегда, в одной, из этих деревенек? Однажды Христов забрел в Элькасы, остановился на ночевку у пожилой солдатки.

Она была так добра, сердечна и гостеприимна, что Христов задержался у нее на несколько месяцев. И никогда в этом не раскаивался. Он чувствовал себя у старой крестьянки, как в родном отчем доме.

— Вот подожди, скоро вернется с фронта муж, он обучит тебя кузнечному делу. Разбогатеешь, построишь собственную кузницу, — обещала она, как бы боясь, что Тодор уйдет из ее дома. Но хозяйство у солдатки было нищенским, и содержание работника приносило ей скорее убыток, чем выгоду. И Христов нанялся в работники к Чалдуну.

Возможно, Тодор подался бы в какое-нибудь другое селение, если бы не Харьяс. Эта немного своенравная, но необыкновенно красивая девушка незаметно вошла в его сердце и заполнила целиком. А когда случай свел с Ятмановым, жизнь в Элькасах стала для него еще более осмысленной и содержательной.

Встречаясь, они подолгу беседовали о делах на фронте, о трудной жизни бедного люда, о том, каких преобразований добиваются большевики…

Как странно обо всем этом вспоминать, думать, когда жизненный круг уже, несомненно, замкнулся, и ты не в силах никакой ценой что-нибудь изменить…

Отчаяние было так велико, что хотелось распластаться на земле и заснуть непробудным сном. Но здравый рассудок предостерегал: нет, нет, этого делать нельзя! Держись, крепись, не теряй надежды на спасение. Оно приходит только к тем, кто к нему стремится! Вспомни свои нелегкие военные будни!

Христов с мучительной гримасой приложил руку к сердцу. Оно билось сильно и тревожно. Поднял голову — первые лучи солнца подрумянили верхушки елей и сосен. На душе сразу стало теплей. Нет, он не может умереть в час, когда жизнь на земле просыпается… И вдруг с удивлением услышал, что лес заполнен птичьим гомоном — как будто только что рухнула стена, отделявшая его от этого бодрого, жизнеутверждающего многоголосого оркестра.

Как хотелось жить! А главное — стыдно и противно было умереть такой бессмысленной смертью.

Конвоиры лежали на земле, вытянув ноги, и все о чем-то шептались.

«А что, если сейчас вскочить и броситься в лес? Пока они поднимутся, схватятся за винтовки…» — Христов беспокойно заерзал на пне, стал озираться по сторонам. Солдаты, по-видимому, о чем-то догадавшись, поднялись на ноги. Обеспокоенно покашливая, взяли винтовки наперевес, стали прохаживаться вокруг арестованного.

В это время послышались чьи-то шаги. Из-за деревьев показался солдат. Он подбежал к конвоирам, мельком взглянув на Христова, крикнул:

— Поручик приказал вывести этого в расход. Отходим к Симбирску.

— Так точно — в расход! — отозвался старший из конвоиров.

Вестовой снова окинул недобрым взглядом арестованного и стремглав бросился обратно.

Конвоиры приказали Христову встать и повели его куда-то новой путаной тропой. Тодор понимал, что отправился в свой последний путь. От нарастающего волнения он спотыкался, наступал на пятки впереди идущего конвоира. Колючие ветки сосен и елей хлестали его со всех сторон — сквозь такую колючую стену далеко не проберешься.

«Скорее, скорее бы выбраться из этого колючего плена, — сверлило в мозгу. — А там — пан или пропал!»

У него пока не было ясно выработанного плана побега. Об этом он начал думать только сейчас со свойственной ему торопливостью и запальчивостью. Как только сквозь поредевшие стволы деревьев обозначился серовато-мрачный простор оврага, Христов тотчас принял решение: сейчас он метнется в сторону оврага и побежит вдоль него. Пока конвоиры опомнятся, он успеет отбежать шагов на тридцать-сорок. Когда же они возьмут его на мушку, он будет в лесной чаще, и никакая сила его не сможет ни догнать, ни остановить.

Христов, выходя к оврагу, собрал уже все силы, чтобы рвануться вперед. В это время солдат, шедший позади, взял его за ремень, придержал, тихо произнес:

— Ну, паря, настрадался! Поди, все думал, как убежать. Вот теперь и беги. Пробирайся прямо вдоль оврага, попадешь на большак, а там — прямиком на Алатырь…

— Вы шутите? — потрясенный таким неожиданным оборотом дела пролепетал арестованный. Он не мог поверить солдатам. — Хотите, чтобы я побежал, а сами всадите мне в затылок пулю? — бессознательно схватил правой рукой дуло винтовки конвоира, судорожно сжал его.

— Не трогай оружие — выстрелить может, — дружески ответил солдат, высвобождая ружье. — Беги в Москву, добирайся на родину, кланяйся родным… Мы тоже скоро пойдем по домам, хватит мучиться. Разве только подпоручик Курганов да пяток дуроломов останутся… Ну не будем терять времени, беги. А чтобы не догадались те, — солдат кивнул в сторону костра, — придется выстрелить.

Два ружейных выстрела в воздух потрясли тишину ясного летнего утра.

Тодор сделал несколько шагов вперед, оглянулся. Конвоиры, опасливо озираясь, торопливо удалялись в сторону костра.

Христов приглушенно крикнул им:

— Кто вы? Как ваши фамилии? Авось встретимся!

— Мирокки, — ответил один из них. — Беги.

— Я — Тодор Христов. Спасибо, братцы! — И, больше не сомневаясь в своем спасении, широко зашагал в глубь леса…