Трое разведчиков сидели в засаде в подлеске вблизи дороги. Таинственный предрассветный сумрак растаял, как только из-за горизонта выкатилось солнце. Стали видны каждый листик, каждая травинка. Усыпанные мельчайшими бусинками влаги, пронизанные солнечными лучами, они искрились ярко, как бесценные самоцветы.

А на деревьях, радуясь погожему дню, звонко, самозабвенно щебетали птицы.

Над дорогой, точно поднятые ветром лепестки роз, появились бабочки.

— Мать моя, красотища-то какая! — прошептал ефрейтор Шушканов. — И все ведь это наше, кровное. И нам же, мать моя, нужно таиться!

Первым немца заметил сержант Микола Прокопенко. Он не торопясь ехал на подводе, груженной ящиками с патронами. Каурая лошадь — тяжеловоз с белым яблоком на лбу — шла тяжелым шагом. Возница ее не понукал.

Прокопенко подал сигнал старшему группы — лейтенанту Чигитову. Сергей, прячась за кустом бузины, знаками пояснил, что фрица нужно взять живым.

И все трое разведчиков приготовились к броску.

Немец пленен был мгновенно — его сорвали с телеги, загнали в рот кляп и, подталкивая в спину еще ошарашенно таращившего светло-серые выпуклые глаза, отвели подальше от дороги. Прокопенко остался у подводы, держа за уздцы лошадь. Оглядываясь по сторонам, он ждал приказания лейтенанта. Чигитов, оставив пленного на Шушканова, сделал несколько шагов назад, махнул рукой — дескать, пусти лошадь.

Сержант тяжело вздохнул, ласково потрепал лошадь по шелковистой шее — жалко было отпускать такую добычу.

Пленный, рослый, плотный, оказался не рядовым, а унтер-офицером. На его груди Железный крест. Добыча знатная! Унтеру связали руки, предупредили: если вздумает поднять тревогу, будет немедленно расстрелян. При обыске отобрали пистолет «вальтер», финку, пачку сигарет, зажигалку и документы.

Предстояло миновать лес, обойти деревню, занятую немцами, выбраться на ржаное поле, за которым километрах в пяти начинался передний край. Чтобы обезопасить себя, решили расспросить пленного, где у них тут минное поле. Эту задачу взял на себя Сергей, он когда-то изучал немецкий язык. Унтер, поняв, что от него хотят, показал на рот, забитый кляпом. Его еще раз предупредили, что немедленно получит пулю, если вздумает крикнуть. И вытащили изо рта тряпку.

Пленный кивнул головой вправо, там стоит его батальон, туда он вез патроны. Позади, за лесом, расположены полевая кухня, склад боепитания. Позицию, расположенную прямо перед ними, занимают второй и третий батальоны, налево, сразу за лесом, озеро, и там никого нет. Вчера он туда ездил за водой для солдат, находящихся в траншее, и в этом убедился лично. А вот о том, где проходят минные заграждения, он не имеет ни малейшего представления. Его обязанность — обеспечить батальон боеприпасами.

— Если верить унтеру, в два счета можем оказаться в расположении немецких частей, — задумчиво произнес лейтенант.

— Все, что он сказал, нужно понимать наоборот, — согласился сержант Прокопенко.

— Да, будем полагаться на свое чутье и бдительность, — окончательно решил Чигитов. — Первым делом нам нужно выбраться из леса и постараться укрыться в поле.

— Рожь невысокая, могут заметить и обстрелять, — сказал ефрейтор Шушканов.

— Ржаное поле — ничейная земля, — напомнил Микола. — Там мы почти что дома. И свои могут нас заметить и поддержать огнем, если немцы начнут преследовать.

— Днем, мать моя, пожалуй, не удастся выбраться, лучше бы дождаться ночи, — Шушканов, старший из группы по возрасту, был осторожней и осмотрительней других.

— Ну что ж, — согласился лейтенант. — Давайте осмотримся, переждем. Ефрейтор Шушканов, разведайте, нет ли где поблизости глубокой ямы или оврага, заросших высокой травой.

Подходящая балка была обнаружена на опушке леса. Но неподалеку возвышались два курганчика, на которых, как муравьи, копошились немцы. Все ясно, оставаться здесь нельзя, держать ориентир на поле также небезопасно, они стали бы хорошей мишенью для вражеских солдат.

Был принят следующий порядок передвижения: первым идет Прокопенко, за ним — пленный, потом Шушканов, последним, замыкающим, — Чигитов. Лейтенант указал Прокопенко направление. Шли гуськом по гулкому сосновому лесу. На фоне тонких светло-красных стволов человеческие фигуры в форме зеленоватого цвета были хорошо заметны. И как нарочно — ни кустов, ни подлеска. Все это тревожило Чигитова. И когда группа набрела на неглубокую впадину, припорошенную коричневой прошлогодней хвоей, он приказал остановиться, залечь. Сам, прежде чем укрыться, осмотрелся, прислушался.

Пленный, вроде бы безразличный ко всему на свете, с удовольствием растянулся в указанном ему месте, закрыл глаза. Но ефрейтор бдительно следил за каждым его движением. Чигитов, удостоверившись, что поблизости никого нет, тоже прилег. Сержанта Прокопенко послал разведать, в каком направлении им дальше безопасней держать путь.

Микола вскоре вернулся. У него был довольный вид: чуть левее начинался смешанный лес. Между деревьями зеленой стеной вздымались кусты бересклета, орешника, проталины между ними были затянуты густыми зарослями широколистного высокого папоротника. Разведчики с облегчением вздохнули. Здесь они почувствовали себя более уверенно. И все же шли осторожно, соблюдая прежний порядок: Прокопенко — пленный — Шушканов — Чигитов. Вскоре стена леса стала редеть, между деревьями заголубело небо, в глаза брызнуло солнце. Группа остановилась. Ефрейтор остался с пленным, Прокопенко и Чигитов, прячась за стволами, подошли к опушке, осмотрели открывшуюся местность. У самой опушки — озеро, просторное, овальной формы, заросшее густым камышом. За ним колыхалось ржаное поле. Удивительно мирный пейзаж. Даже не хотелось верить, что вокруг таилась смерть, громыхала война. Обогнув озеро справа, разведчики заметили на зеленом фоне буйной прибрежной растительности черные пласты вывороченной земли. Это был бруствер окопа — огневая точка противника. Рядом разглядели темную полосу траншеи, идущей параллельно лесной опушке.

Сюда, в тыл неприятеля, разведчики пробрались под покровом ночи южнее деревни. Днем да еще с живым трофеем прежним маршрутом им не вернуться.

Вся надежда на этот участок… Высокие сочные камыши, чуть пошевеливаясь под наплывами теплого ветерка, вроде бы ласково кивали, приглашая под свою защиту.

Если удастся прошмыгнуть в камышовые заросли, а потом на ржаное поле, то до своих рукой подать.

Чигитов и Прокопенко вернулись к ефрейтору, охранявшему пленного. Немецкий унтер лежал на траве лицом вниз.

Было время завтрака, всем хотелось есть, а в рюкзаке лежало три последних сухарика. Еды они брали на два дня, а бродили по немецким тылам третьи сутки, — никак не удавалось взять «языка».

Лейтенант распорядился последние сухари не трогать — кто знает, когда удастся вернуться, — и с досады распечатал пачку сигарет, отобранную у пленного. Закурил. Сделав несколько затяжек, передал Прокопенко. Микола в свою очередь протянул сигарету Шушканову. Ефрейтор, так же выкурив свою долю, сунул ее в рот немецкому унтеру. Тот, когда окурок стал жечь губы, выплюнул его, поблагодарил: данке шейн[3].

— Неужели, мать моя, придется дожидаться ночи? — спросил Шушканов, ни на кого не глядя. И мечтательно вздохнув, добавил: — Эх, котелок бы каши с тушенкой сюда! Тогда, мать моя, и на душе стало бы веселее.

Решили пробираться к своим немедленно, не дожидаясь ночи.

Вышли к лесной опушке, еще раз прикинули, смогут ли незамеченными пробраться в заросли камыша. Сержант Прокопенко высказал предположение, что немецкие наблюдатели скорее всего притаились в кустарнике вон той высотки. Если так — им лучше здесь не выходить из леса, а попытаться обойти холм с противоположной стороны и нырнуть в камыши.

Взяв вправо, вновь очутились в сосновом лесу. Передвигались от дерева к дереву с большой осторожностью. И вдруг обнаружили телефонный кабель. Он тянулся из глубины леса к холму, с которого, как решили разведчики, просматривалось озеро и его окрестности. Если оборвать провод, сюда по линии придет немецкий связист, чтобы исправить повреждение. Можно взять еще одного «языка». Но необходимости такой не было. А риск увеличивался. Их задача — как можно быстрее и без потерь добраться до своих с захваченным немецким унтер-офицером.

Вновь тронулись в путь, удвоив осторожность.

Когда высота с огневыми точками противника осталась слева, разведчикам стало ясно, что они приблизились к линии немецкой обороны совсем с другой стороны. Стоит перемахнуть через перелесок в поле, как они окажутся на участке третьего батальона своего полка.

Устроили привал. Лейтенант выдал своим товарищам по последнему сухарику.

— Наш обед, — сказал он. — Ужинать будем дома.

От этой уверенности лейтенанта всем сразу стало легче. И они дружно захрустели своими сухариками. Но взглянув на пленного — ему нечего было дать, — все почувствовали неловкость. Немец, хотя и упитанный, и, очевидно, утром успевший как следует перекусить, к середине дня тоже проголодался. Но ведь у них у самих только по одному последнему сухарику. И потом… почему это они должны делиться со своим смертельным врагом последней крошкой хлеба? Кто знает, сколько русских солдат он уложил! Награжден Железным крестом. Значит, немало послужил Гитлеру. Не исключено, что именно он угнал в ненавистную Германию мать Сергея, бросил бомбу на поезд, который вез в тыл беззащитных женщин, детей, стариков. И убил Тамару, лишил крошечного Ромика мамы. Правда, этот унтер не летчик, выходит не он, не лично он совершил все эти злодеяния. Ну так что же? Кто-то другой, похожий на него.

И все же зубы теперь уже не с тем аппетитом и проворством разжевывали сухарь. Пленный, очевидно, поняв затруднение русских, отвел взгляд в сторону. Пусть не думают, что он на что-то рассчитывает. Ничего ему не нужно, только бы не прикончили. Вначале он, правда, все молил своего бога, чтобы их обнаружили свои. Но вот уже полдня они бродят по лесу, а надежд на освобождение становится все меньше. В душе он все еще клял растяп соотечественников. Да, при такой бдительности едва ли им выиграть войну с русскими! А если так, ему, пожалуй, даже повезло. В плену, возможно, удастся сохранить жизнь. Во всяком случае, он постарается это сделать.

Нет, он не станет упираться на допросе, демонстрируя патриотизм, кричать: «Хайль Гитлер!» Он расскажет все, что знает: служил во Франции, недавно их дивизию перебросили сюда, на советский фронт, он — унтер-офицер роты, исполнял интендантскую службу — кормил, поил и одевал солдат. И не убил ни одного русского. Нет, не должны его расстрелять. Отошлют в лагерь, заставят работать — лес рубить или менять шпалы на железной дороге. Могут отправить в Сибирь. Тоже неплохо, подальше от фронта. Одно пугало — очень уж там холодно…

И вдруг словно гром с ясного неба… Это заработала артиллерия. Разведчики вскочили с земли, насторожились, прислушиваясь. Облегченно вздохнув, ефрейтор Шушканов первым определил: «Наша, полковая. Чтобы это значило?» Ему не ответили, но все думали о том же. Артиллерия отвлекла внимание противника на себя, этим следовало воспользоваться. Начавшее колоситься поле почти вплотную подходило к лесу. Голубовато-зеленое, оно напоминало море.

— По одному, по-пластунски… — распорядился Чигитов, кивнув на рожь. Пленному пришлось развязать руки, объяснить, что он поползет вторым, за сержантом Прокопенко. В случае чего — пусть на милость не рассчитывает!

Ползли медленно, боясь обнаружить себя.

Когда миновали поле, чуть не наткнулись на немецкий дзот. Сержант дал знак остановиться.

Пройти мимо дзота днем незамеченными было невозможно. Решили обойти его полем, взяв круто влево. Там кончалось озеро, за ним буйно зеленел густой камыш. Между лесом и камышом были разбросаны кусты краснотала.

Уже смеркалось, когда разведчики добрались до камышей, укрылись в них. Ефрейтор разведал: поблизости все было спокойно. Не теряя времени, решили двигаться дальше. Но метров через двадцать-тридцать спасительные заросли камыша неожиданно кончились. Чтобы лучше обозревать озеро, немцы вырубили широкую, как городская улица, полосу кустарника и камыша. Участок, конечно, пристрелян. Решили ждать ночи. Но чем темнее становилось, тем чаще из дзота поднимались в небо осветительные ракеты. Вся надежда на короткий интервал между вспышками.

Разведчики стремительным броском пересекли опасную зону, залегли в камышах. Но их заметили немцы и открыли отчаянную стрельбу. Над озером и камышами еще больше навешали осветительных ракет.

Под прикрытием сначала камыша, а затем кустарника они вышли из зоны обстрела. И вскоре добрались до сосняка, который во мраке ночи темными пиками топорщился на песчаном холме.

Опасности остались позади. За холмом лежал глубокий сухой овраг, дальше — вырубленная делянка и лес. Лес, в котором были свои!

До рассвета решили переждать в овраге. Как только заалел восток, все поднялись. Но прежде лейтенант Чигитов из трофейной пачки выдал всей группе, в том числе пленному, по сигарете. Итак, первая, наиболее ответственная и опасная часть задания выполнена — «язык» взят и разведчики обошли вражеские позиции. Оставалось добраться до КП полка.

На этот раз порядок следования был иной — первым шел лейтенант. Выбравшись из оврага, оглянулись: голубое озеро лежало на зеленом поле, как гигантская тарелка на столе, покрытом бархатной скатертью.

— После войны на это озеро непременно приеду ловить рыбу, — сказал Чигитов.

— Приезжай, товарищ лейтенант, — ответил уроженец этих мест Шушканов. — В нашем районе, мать моя, тридцать восемь озер и все кишат рыбой. И охота у нас хорошая: лоси, кабаны есть, а диких гусей и уток — тьма.

— Теперь тут, пожалуй, никакого зверя не осталось. Грохот пушек разогнал все живое, — ответил Сергей. — После войны специально придется разводить лосей, кабанов, белок.

Свой автомат он держал на боевом взводе, но душа, истосковавшаяся по мирной жизни, выдавала себя.

— Зверь сам, мать моя, сразу вернется, как только уйдет фашист, — пояснил Шушканов.

— Фашист не уйдет, пока мы его не вышвырнем со своей земли.

— Если бы, мать моя, в Германии были умные люди, они поняли бы, что им нужно сложить оружие, чтобы не погубить весь свой народ, — продолжал Шушканов.

— Умных людей Гитлер в концлагере держит, — заметил Прокопенко.

И вдруг — взрыв: идущий первым лейтенант Чигитов наступил на мину. Возможно, даже свою. Ведь разведчики возвращались непредвиденным маршрутом, и их не могли предупредить. Сержант, пленный, ефрейтор, мгновенно поняв, что произошло, упали на землю. Никто из них не пострадал. Как только осколки со свистом разлетелись, все кинулись к Сергею. Он лежал в траве, лицом вниз, с его окровавленного тела клочьями свисала искромсанная одежда.

— Лейтенант, лейтенант, — стал тормошить Чигитова ефрейтор. — Мать моя, неужели насмерть?!

— Жив я, жив, — чуть слышно прошептал лейтенант.

— Ну, слава богу! — обрадованно произнес Шушканов. — А то, мать моя… Ну, всю обедню бы испортил. Все так хорошо шло! И на тебе!

— Микола, ты следи за этим, — Шушканов кивнул на пленного. — А я попробую перевязать лейтенанта. Лейтенант, товарищ лейтенант, слышишь? Перевязку, мать моя, тебе надо сделать. Вся спина у тебя в кровище и нога вот тоже…

— Ну давай, перевязывай, — отозвался Сергей. — Да тише ты, тише, что ты меня, как медведь, схватил.

— Есть, товарищ лейтенант, тише! Только я хотел побыстрее, чтобы вам меньше терпеть, мать моя.

Когда Чигитов был весь перебинтован, оказалось, что он не может встать на ноги. А им еще предстоял длинный путь.

— Меня оставьте здесь, — сказал Сергей. — Первым делом доставьте в штаб «языка», а за мной пришлите санитаров с носилками. Я полежу пока здесь, в тени.

— Разведчики своего командира не бросают, — ответил Микола Прокопенко. — Пойдем все вместе.

— Я же на своей территории.

— Тебе, лейтенант, нужна срочная помощь. Здесь ты, мать моя, кровью изойдешь. Вон все бинты насквозь промокли. Значит, двигаться обязательно надо, — авторитетно заявил Шушканов.

— Да как же мне двигаться, сами видите, — простонал Сергей.

— Верхом на немце поедешь, товарищ лейтенант, — сообразил Прокопенко. — Он вон какой, что бугай. Может всех троих нас допереть.

— А ведь и правда, мать моя! — обрадовался Шушканов. — А ну, фриц, давай развяжем тебе руки, а теперь нагибайся, лейтенанта понесешь. Ну, что не понятно, что ли? Садись на корточки, вот так, да ниже, ниже, вот бестолочь, мать моя, по-русски не понимает! Ну, так… Микола, давай подымем лейтенанта, да на спину фрицу переложим.

Пленный бережно и аккуратно обхватил ноги Чигитова, легко поднял его с земли. Сергей, смертельно бледный, перекинул свои ослабевшие руки на грудь немцу.

Теперь все думали о том, как бы опять не нарваться на мину. Первым пошел сержант Прокопенко. Он продвигался очень осторожно, присматриваясь к каждому бугорку, обходя даже самый крошечный кустик. Требовал, чтобы ефрейтор и пленный шли за ним след в след.

Раненый лейтенант чувствовал себя все хуже. Сквозь бинты просачивалась кровь, она капала на траву и ярко алела, как спелая брусника.

— Пить, хочу пить, — шептал Сергей и дышал в жирный затылок пленного сухо и горячо.

Чистой воды не было, напоить раненого мутной болотной сержант и ефрейтор не решались.

До своих разведчики добрались только в полдень. Солдат проводил их в землянку к командиру роты. Тот, убедившись, что люди свои, приказал раненого немедленно доставить в санроту батальона, а пленного отвести на НП командира полка.

Пока выделенные носильщики готовились в дорогу, санинструктор перебинтовал Чигитова, дал ему глоток воды.

— Выздоравливай скорее, товарищ лейтенант, мы тебя навестим в медсанбате, — прощаясь, пообещали Прокопенко и Шушканов.

— Спасибо, ребята, — отозвался Сергей, превозмогая острую боль в пояснице и ноге, — Я жду письмо из Чувашии. Там живет мой сын. Если будет, захватите с собой.

Прежде чем отправиться с пленным на НП, сержант Прокопенко попросил накормить их, ведь они голодали почти двое суток.

Командир роты тотчас распорядился выполнить просьбу разведчиков, но тут вмешался санинструктор:

— Имейте в виду, ребята, после длительной голодовки опасно есть досыта.

И велел всем троим, в том числе пленному, дать пока лишь по кусочку хлеба и стакану теплой воды.

— Часа через два можно будет еще перекусить, — успокоил он Прокопенко и Шушканова.

Пришлось подчиниться.