Утро было в расцвете. Желтый солнечный диск величественно катился по чистому, как океанская гладь, небу. Земля дымилась, подсыхая от весенней влаги. Набухли, готовые лопнуть, почки.

Раненые, группами и в одиночку, бродили по двору, сидели на бревнах, подставляя руки, лица теплому ласковому солнцу. У ворот школы, превращенной в госпиталь, остановилась легковая машина. Из нее выскочил Сергей Чигитов и, одергивая гимнастерку, вошел во двор. Люди в больничных пижамах показались ему удивительно похожими, как близнецы. Где же тут узнать своего отца? Он направился было к сестре, чтобы спросить ее, как вдруг услышал:

— Сережа!

— Папа! — вскрикнул Сергей, еще не видя отца, а лишь узнав его голос.

От группы мужчин с палочками, на костылях, с перевязанными или загипсованными рукой, ногой, отделился Кирилл Герасимович. Сергей бросился ему навстречу. Пока отец и сын обнимались, целовались, их окружили раненые. Одни безмолвно улыбались, глядя на счастливых Чигитовых, другие переговаривались:

— Вот повезло людям!

— Каков майор, сам молодой и такого взрослого сына имеет!

Подошла медсестра в белом халате и косынке с красным крестом:

— Поздравляю вас, Кирилл Герасимович, со встречей с сыном! — сказала она. Обратившись к Сергею, добавила: — Ваш отец — молодчина! Столько операций перенес!

— Да, люди воевали, а меня как вывезли из партизанского отряда, сюда, в Тулу, так до сих пор ремонтируют. Прошусь в свой полк, не отпускают, — как бы оправдываясь, сказал Чигитов-старший, не сводя глаз с Сергея. Сын раздался в плечах и, кажется, стал выше ростом. — Как там дела у наших? Где полк стоит? Почему редко писал?

— Ждут приказа о наступлении. Просили передать тебе привет. Твоим полком пока командует Великанов, все ждут тебя. А насчет писем, как же… писал…

Они отошли к куче бревен, присели на них.

— Меня так изрешетили, что залечить не могут. Ну, а ты, как, Сережа? Все ординарцем при командире дивизии?

— Теперь уже адъютант, но прошусь в разведку. Ятманов меня не хочет отпускать, но я буду всю жизнь себя презирать, если не уйду из штаба. Нет папа, не по мне это дело. Мама где-то мучается в неметчине, ждет освобождения. А я… да как я буду смотреть ей в глаза!

— Ну, а в чем же дело? — спросил Чигитов-старший.

— Ятманов препятствует. Говорит — не могу допустить, чтобы погибли все Чигитовы.

— Чего же это он нас хоронит? — вроде бы даже обиделся Кирилл Герасимович. — Я умирать не собираюсь. Мама…

Они чувствовали, понимали, что оба готовились к главному — к разговору о матери — и все оттягивали его. Настолько трудным, больным он был для них. Судьба Харьяс оставалась неизвестной. Они только и знали, что немцы отправили ее в Германию. Позже уже сюда, в госпиталь, тетя Шора Конюшкова написала Чигитову, что пленницы из Петровского и соседних сел находятся в трудовом лагере в Ростоке.

— Как-то школьники принесли мне том Большой советской энциклопедии… Город Росток находится на северо-западе Германии. Да, далеко нам, сынок, нужно будет идти, чтобы освободить маму. Нового ничего о ней не слышал?

Сергей, не отвечая, опустил глаза.

— Я виноват, что все так трагически сложилось в ее жизни. Если бы меня тогда не ранили, — продолжал вслух думать Чигитов-старший. — И надо же было ей тащиться через линию фронта! Какое легкомыслие!.. Хотела меня спасти, а сама… Жива ли?

— Не говори так, папа. Я чувствую, я уверен, что мама жива! Когда придем в Германию, первым делом поеду в Росток и разыщу ее.

Кирилл Герасимович долго молчал, потом тихо проговорил:

— Хочется верить, Сережа…

— Из Вутлана что пишут?

— Пишут — вовсю развернули добычу сланца. Если бы не война, мы уже строили бы энергохимкомбинат.

— Да, если бы не война… — задумчиво произнес Сергей, — Мне, папа, теперь захотелось получить высшее образование… Как кончится война, сразу поступлю в институт. Только не в энергетический, а в машиностроительный.

— Не зря говорят — запретный плод сладок. Как мы с матерью хотели, чтобы ты закончил десятилетку и шел в вуз… Ты в Тулу надолго?

— На два дня. Отпросился у Ятманова с интендантом на фронтовой склад за обмундированием для полка. Ну, а главная цель — повидаться с тобой.

На этом они расстались. Сергей уехал на фронт, а Кирилл Герасимович, пробыв в госпитале еще две недели, получил направление в местный эвакогоспиталь: рана все еще не заживала.

В Москве он остановился на один день у профессора Верхоленского. Петр Петрович жил в Замоскворечье, на Якиманке, в массивном многоэтажном доме, придававшем этой старой улице солидный столичный вид. Кирилл Герасимович был приятно удивлен, увидев, что в доме работает лифт, а на этажах поддерживается довоенные чистота и порядок.

Профессор Верхоленский радушно встретил Чигитова. Рассказал, что в начале войны, несмотря на преклонный возраст, он пошел ополченцем защищать Москву, но его вернули из Волоколамска специальным приказом. И направили с правительственным заданием разведать новые месторождения топлива в Сибири, где уже велись разработки. В Москву Петр Петрович вернулся недавно, работал в Госплане. Чигитов, показав на забинтованное плечо, с горечью высказал предположение, что, очевидно, он отвоевался. А если так, добравшись до дома, сразу пойдет работать — станет добывать сланец. Для этого-то и больное плечо не будет помехой.

— Мне писал Христов: там срывается закладка новой шахты на руднике. Так что работы хватит…

С тех пор, как скончалась жена Петра Петровича, жил он один в огромной квартире. Дом, несмотря на военное время, хорошо отапливался и это располагало к задушевной беседе. Кирилл Герасимович вытащил из своего дорожного рюкзака консервы, белый хлеб, брусок сливочного масла, выданные ему в госпитале на дорогу, и бутылку розового муската, купленного в Тульском военторге.

— Вино мы разопьем, а это, — профессор показал на консервы и масло, — убери обратно в мешок. По дороге ничего не купишь, кроме вареной картошки и соленых огурцов. Казанскую железную дорогу я хорошо изучил: в Новосибирск и обратно ехал через Свердловск, Казань.

После такого вступления Петр Петрович сходил на кухню, принес краюху ржаного хлеба и холодную яичницу из порошка. Разрезал ее пополам, одну половину положил в тарелку Чигитову, вторую — себе. Выложил столовое фамильное серебро.

— Я обедаю в Доме ученых, — говорил он. — А яичный порошок получил по карточке.

Кирилл Герасимович с благоговением раскупорил высокую нежно-зеленоватого стекла бутылку, наполнил вином хрустальные, узкие, на высокой тонкой ножке фужеры. Петр Петрович, подняв свой бокал на уровень глаз, залюбовался розовым, как заря на рассвете, искристым напитком.

— Ну, за успехи на фронте, за вас, фронтовиков!

Кирилл Герасимович с грустью посмотрел на профессора:

— Был фронтовиком, да, видно, не судьба…

Петр Петрович тут же рассеял его пессимизм:

— Огонь можно вести не только с передовых позиций, но и с Урала, Сибири, Вутлана, Куйбышева, Горького. И не только можно, но и ведем. Я видел, с каким подъемом трудится народ в глубоком тылу. Так что не хандри.

Выпили, закусили, переглянувшись, поняли друг друга:

— А, была не была, еще по одной!

Профессор уже знал о судьбе Харьяс и Тамары. Но, боясь растревожить душевную боль Чигитова, ни словом не обмолвился о них. Кирилл Герасимович тоже не хотел омрачать настроение хозяина своими бедами.

Только после третьей рюмки Петр Петрович осторожно осведомился:

— О Харьяс Харитоновне ничего не слышно?

Чигитов даже не удивился, откуда старому профессору известно о том, что случилось с его женой. Как всякому человеку, глубоко и искренне переживающему несчастье, ему казалось, что весь мир оповещен о его беде, сопереживает с ним.

— Нет, ничего. Думаю вот, не заехать ли мне в село Петровское, откуда Харьяс была увезена в Германию? Может, разыщу там кого из людей, встречавшихся с ней.

Петр Петрович, в раздумье помолчав, сказал:

— А рана не помешает? Снова в госпиталь не угодить бы. Смотри, Кирилл Герасимович, береги себя. Я плохой советчик, но очень боюсь, как бы дорогой тебе не свалиться. Постой, батенька, а почему бы тебе не показаться московским специалистам?

Чигитов ответил, что он имеет официальное направление в Чебоксарский эвакогоспиталь, и в Москве никто не будет с ним возиться.

— Это неверно, батенька, я могу позвонить в Боткинскую больницу. Там непременно устроят консилиум специалистов.

— Я боюсь врачей, скажут еще, что нужно ампутировать руку. Я ее в госпитале едва отстоял… Один молодой хирург на полном серьезе доказывал, что нужно отнять и как можно скорее. Едва угомонился.

— Хорошие специалисты не торопятся с такими заключениями. К тому же рука, по-моему, в таком состоянии, что об ампутации речи быть не может. Рана почему не заживает? В Москве опытные хирурги и рентгенологи… Почему бы не воспользоваться случаем?

Чигитов молчал. В душе он был согласен с профессором, только вот неудобно его беспокоить и отрывать от дел.

— Наконец, почему бы тебе с этим делом не обратиться к Уге Атласовне?

— Уга Атласовна?! Разве она в Москве? — обрадовался Кирилл Герасимович.

— В Москве, специализируется по хирургии. Уж она-то знает кому вас показать.

— А муж ее, Мурзайкин?

— Он на фронте. Начальником какой-то ремонтной мастерской, по-моему, работает. Заезжал недавно, хвалился. И то есть у него, и этого в изобилии. Зажигалку подарил.

— Значит, врозь живут? Как же он, ревнивец, согласился на это?

— Военное время, не до семейных идиллий.

— Так вот от кого вы узнали о моих невеселых делах, — понял, наконец, Чигитов.

— От нее, от нее, — подтвердил Верхоленский. — Милейшая женщина и прекрасный врач! Говоря между нами, этому неотесанному Мурзайкину крупно повезло. Такая женщина достойна лучшего друга жизни. Впрочем, что это меня стало заносить?! Ах, да, перепил… Три рюмки сразу… А надо вам сказать, в последние годы я этого себе не позволял — ни, ни! Возраст! Как ни грустно, а приходится признавать это трагическое обстоятельство! Да, да, Кирилл Герасимович, — настаивал Петр Петрович, хотя Чигитов, занятый своими мыслями, и не думал возражать. — Я старый и одинокий человек. Мне давно пора бы на покой, но я боюсь сойти с ума от одиночества, поэтому все еще мотаюсь по приискам, по служебным кабинетам и ведомственным лестницам. Благодарение богу — есть еще у меня вы, мои давние чувашские друзья, то один заедет, то другой забежит. А мне, старику, и веселей, кто-то обо мне помнит, кому-то я еще нужен.

— Ну как же, Петр Петрович, как же! — подтвердил Чигитов. — Вы наш друг, наставник, мы все вам чем-то обязаны.

Стоило, конечно, посердечней утешить, ободрить старого человека, но мысли Кирилла Герасимовича были заняты Угой Атласовной. Ведь она — ближайшая подруга Харьяс, землячка, жена его друга. Только назвал Верхоленский ее имя, и на Чигитова повеяло чем-то мирным, близким. Будто он уже добрался до родных мест, и болезни, горечи, трудности дорог, все осталось позади. И почти забылось. Да, конечно же, он не уедет из Москвы, не повидавшись с доктором Мурзайкиной!

Было за полночь, когда Петр Петрович постелил себе на тахте в библиотеке и, не успев лечь в постель, забылся крепким глубоким сном.

Встреча с Мурзайкиной состоялась на другой день, здесь же, в квартире профессора Верхоленского. Уга Атласовна почти не изменилась, она была такой же хрупкой, красивой. Ее тонкое одухотворенное лицо, мечтательно-грустный взгляд крупных темно-синих глаз как-то не вязались с представлением о суровом, напряженном военном времени.

— Итак, Уга Атласовна, вы стали хирургом! — поздоровавшись, воскликнул Чигитов. — Молодчина!

— Представьте себе! — ответила женщина, вроде бы извиняясь за то, что теперь имеет отношение к этой не очень-то дамской специальности. — Что поделаешь, на фронте, как оказалось, больше нужны хирурги, чем терапевты и тем более педиатры. — Улыбка осветила всю гостиную, совсем недавно казавшуюся темной и мрачной.

— А вы все такая же молодая и красивая, — не сдержавшись, произнес Чигитов.

— Вот-вот, — отозвался и Петр Петрович. — Именно это вчера и я говорил.

— Так вы вчера обо мне вспоминали?

— Ну, а как же, милочка! Вспоминали. Земляк-то ваш не знал, что вы здесь. Вот я и проявил инициативу.

— Спасибо, спасибо, дорогой Петр Петрович!

— Ваш муж, Уга Атласовна, вывез меня с поля боя, к вам просьба — залечить мою незаживающую рану. И тогда я буду семейству Мурзайкиных обязан и своей жизнью, и своим здоровьем, — с улыбкой сказал Чигитов. — Иван Филиппович как?

Лицо Уги Атласовны померкло:

— За него не беспокойтесь. Он в воде не утонет, в огне не сгорит. И напрасно вы считаете, что он спас вам жизнь. Он и тогда заботился только о себе. Вы были поводом, предлогом. Если бы он вас не бросил в селе, оккупированном немцами, не погибла бы Харьяс Харитоновна.

Чигитов растерялся, он не знал, как смягчить столь резкое суждение Мурзайкиной:

— Боюсь, что вы не справедливы, не во всем справедливы к мужу. Как бы то ни было, но спасением я все же ему обязан. А что он оставил меня в том селе… Дальнейшей дороги я бы не выдержал. К тому же наши уходили пешком, болотами… Что касается Харьяс… Не нужно было ей так рисковать. За мной хорошо ухаживали, лечили, потом переправили к партизанам. А оттуда самолетом вывезли в госпиталь в Тулу. Да вот беда, свищ на плече никак не заживет, вот и сижу как тунеядец до сих пор на шее у государства. С Иваном Филипповичем часто видитесь?

Уга Атласовна резко возразила:

— Вы находитесь на излечении после тяжелого ранения. Таких людей, как вы, называют не тунеядцами, а героями!

О муже она снова ничего не сказала. «Неужели у них окончательно расстроилась семейная жизнь? — думал Чигитов. — Если так, Иван еще пожалеет, такую жену потерял! К тому же у них дочь растет».

А вслух спросил:

— Как ваша дочь? Она живет у бабушки в Вутлане?

— Аня молодец! В школу ходит, одни пятерки приносит. Сама пишет мне письма. Я так соскучилась по ней, так и хочется сесть в поезд и съездить в Вутлан хотя бы на один денек.

В Лефортовский опорный госпиталь Западного фронта Чигитов попал благодаря Уге Атласовне. После обследования ему сделали еще одну операцию — был извлечен крошечный осколок мины, который и мешал заживлению раны на плече.

Настроение у Чигитова улучшалось с каждым днем. Теперь он уже верил, что вот-вот вновь вернется туда, где его место, — на фронт. Сюда, в госпиталь, к нему приходили сослуживцы по его прежней работе во Всесоюзном объединении «Союзсланец».

Некоторые из них были, как и он, ранены и находились на излечении. Другие осенью 41-го эвакуировались на восток, а теперь возвратились в Москву. Все они оставались энтузиастами своего дела и мечтали о том, чтобы сразу же после войны наверстать упущенное.

Уга Атласовна стажировалась в этом же госпитале, и не было дня, чтобы она не навестила Чигитова. Они гуляли по скверику, делились новостями, вспоминали близких. Но по-прежнему Мурзайкина избегала разговора о своем муже. Лишь однажды сама завела о нем речь.

— Вас, конечно, удивляет, почему я не поддерживаю разговоры об Иване. С некоторых пор он стал мне совсем чужим. Нам с ним давно нужно бы разойтись. Но дочь… не хочется, чтобы она чувствовала себя в чем-то обойденной.

— Где он сейчас находится?

— На Брянском фронте. Ремонтом автомашин занимается. Работа не опасная, как раз то, чего он искал.

— И это нужно.

— Ну, конечно. Не всем же быть в окопах. Кто-то должен подвозить снаряды и патроны, печь хлеб, варить обеды, делать танки, пушки, пулеметы. Все это так. Но специально выискивать местечко потеплее… И притом в такое время… Люди гибнут, а он, кроме всего, разводит еще любовные шашни. В Москве у него есть любовница, так вот, он сначала к ней заезжает, а потом уж звонит мне.

Неожиданная откровенность Уги Атласовны смутила и озадачила Чигитова. Он не знал, как вести себя, и молчал. Внутренне же возмущался поведением Мурзайкина, жалел Угу Атласовну. Но как выразить ей сочувствие и участие? И потом… Почему она вдруг решила ему обо всем этом рассказать? Уж не потому ли, что считает теперь его свободным?!

— К окончательному решению всех вопросов придем после войны, — сухо сказал он. И от этого ответа ему самому стало неловко. Чтобы смягчить сказанное, Кирилл Герасимович путанно стал рассуждать о трудностях человеческих взаимоотношений, о возможных ошибках и заблуждениях, тем более в трудное военное время.

Уга Атласовна, как бы не слыша его неловких утешений, продолжала:

— Я бы и сейчас порвала с ним, да перед людьми совестно: скажут, одни гибнут, а другие семейными неурядицами занимаются. Со стороны чужая беда — сущий пустяк.

Последние слова Чигитов воспринял как упрек в свой адрес.

— Нет, почему же? — пробормотал он. — Подлость есть всегда подлость.

Но Уга Атласовна уже не слушала его и с подозрительным воодушевлением заговорила о своей новой военной профессии — хирургии.

— Что будете делать вы, Кирилл Герасимович, когда выпишетесь из госпиталя?

— Как что?! — удивился Чигитов. — На фронт вернусь, постараюсь в свой полк попасть.

— Но вы же здравомыслящий человек, — с укоризной сказала Мурзайкина. — Кто вас туда пустит: в легких два осколка…

— Они мне совершенно не мешают… Вот только когда начинаю кашлять…

— Анкилоз плечевого сустава…

— Какой-такой анкилоз? — удивился Чигитов.

— Ну, неподвижность. Вы же не можете даже руку поднять. Как же стали бы оружием пользоваться?

— Но ведь рана закрылась, значит, и сустав должен двигаться… — возразил Кирилл Герасимович, не спуская настороженного взгляда с Уги Атласовны.

— Бывает, что процедуры, лечебная гимнастика восстанавливают подвижность, но для этого нужно время… — Уга Атласовна, стыдясь самою себя, внимательно посмотрела на Кирилла: неужели не понятно, что у него есть веские основания комиссоваться, избавиться от фронта?! Странный человек… Другие всячески выискивают для этого причины, а он из всех сил старается их не замечать, а то и скрывать. К тому же и она могла бы ему помочь… Ее Иван не пренебрег бы таким случаем.

— Я буду разрабатывать сустав днем и ночью… — как бы не понимая намеков землячки, ответил Чигитов.

— Ну, ваше дело, смотрите, — почти обиженно заметила Мурзайкина. И, может быть, впервые почувствовала необъяснимую зависть к своей бывшей подруге Харьяс: у нее такой честный, такой преданный муж! И чтобы переменить тему разговора, спросила: — Что пишет Сережа?

— В моем полку воюет, в разведку перешел. Ятманов не отпускал, но Сережа настоял на своем. Меня ждет. Нам ведь нужно Харьяс вызволить из неметчины.

— Вы не теряете надежды, что она жива? — с сомнением заметила Мурзайкина.

Наступила тяжелая пауза. Кириллу Герасимовичу также не раз приходили в голову мрачные мысли о судьбе жены, но он старался отгонять их. Иначе как бы и чем он жил?! Но правда и то, что положение на фронтах было серьезным, огромные советские территории оставались оккупированными.

Доходили слухи о зверствах немцев в военных и трудовых лагерях…

И все же он надеялся, верил…