Поезд тронулся ночью. В товарном вагоне, запертом снаружи, было темно, холодно и тесно. Рядом с Харьяс сидели те две девушки из Сергеевки, которых арестовали вместе с ней в Петровском. Одна из них, Шура, не потеряла бодрости духа, как могла утешала подруг по несчастью, подбивала на побег при первом же удобном случае. Но только в душе Харьяс находили отклик ее фантастические планы.

Другой сергеевской девушке, Варе, напротив, все представлялось в самом мрачном свете.

О том, куда их везут, никто в поезде не знал. Настроение, у всех было подавленное, многие плакали, вспоминая родных, с которыми были разлучены.

Перед отправлением их целый день держали на станции под открытым небом за колючей проволокой. Люди, голодные, озябшие, потрясенные, едва держались на ногах.

В котомках некоторых женщин нашелся хлеб, сало или какие-то другие продукты. Они делились ими с подругами. Но за день пребывания в голодном лагере эти мизерные запасы растаяли. Чтобы отвлечься от горьких дум и предчувствий, постепенно разговорились.

Шура села рядом с Харьяс, шепотом рассказывала ей о своих близких: мать ее работала в колхозе птичницей, отец заведовал конным двором. Кроме нее в семье были брат, он в первый же день войны ушел на фронт, и три младшие сестры. С приходом немцев отец Шуры ушел в лес, стал партизаном, мать с детьми оставалась дома. А Шуру и ее сельских сверстниц староста каждый день отправлял работать на немцев — то возить с поля картофель, то чистить его на солдатской кухне. После работы их на ночь отпускали домой. А теперь вот мать ночей не спит, плачет по ней.

— Хоть бы весточку какую подать, что я живая, — печально сказала Шура и положила голову на плечо Харьяс.

Варя все время молчала и напоминала о своем присутствии лишь горькими приглушенными всхлипываниями. На вопрос Харьяс, кто у нее остался дома, девушка сквозь слезы прошептала: «Мама и братишка Додя». Больше от нее ничего не удалось услышать.

Чтобы согреться, люди жались друг к другу. По соседству с Варей сбились в кучу еще несколько девушек. Одна из них сняла с себя теплый платок и накинула на плечи Вари. «Не хандри, — сказала она. — Если очень замерзла, садись ко мне спиной, когда сидишь спина к спине, сразу становится теплее». Варя едва слышно поблагодарила: «Спасибо, Аня!» Через некоторое время Аня еще раз обернулась к подруге: «Есть хочешь?» Варя голоса не подала, дескать, чего спрашивать, сама знаешь! Аня покопалась в своей котомке и что-то протянула Варе. В холодном и неуютном вагоне тотчас появился ароматный запах ржаного хлеба. Он с новой силой обострил чувство голода, воспоминание о родном домашнем очаге. Тусклый свет, проникавший через небольшое прямоугольное окно-отдушину в верхнем углу вагона, упал на Варины руки: она разламывала свой крошечный кусочек хлеба. Одну половину сунула себе в рот, другую протянула Харьяс. Та, поблагодарив, поделилась с Шурой. И решила встать, чтобы размять затекшие от долгого и неудобного сидения ноги.

— Куда встаете? Прогуляться хотите, что ли? Потерпите уж до утра, — сказала Аня. — Утром, если не откроют дверь, зубами прогрызем дыру и будем кричать, чтобы дали поесть. Сволочи, хоть бы соломы побольше подкинули.

— Ноги отсидела, — ответила Харьяс. — Никуда не хочу, только бы ноги выпрямить. Спасибо за хлеб. Очень вкусный. Кажется, никогда ничего вкуснее не ела.

— Мать пекла, — не скрывая гордости, сказала Аня, протягивая Харьяс руку. — Держитесь, не упадите. Хорошо, что вы догадались теплый зипун надеть. Варя вон в одной жилетке трясется. Словно, в гости собралась.

— Разве ж мы знали, что попадем в лагерь, — заступилась за подругу Шура.

— А нас предупредили, сказали, чтобы оделись потеплее и на сутки взяли с собой еды, — продолжала Аня. — Но было объявлено, что идем на станцию грузить вагоны. А вот, оказалось, что самих погрузили, как скот.

Харьяс собрала соломенную подстилку в кучу, снова опустилась на нее. Пол вагона содрогался и дребезжал.

Кружилась голова, подступила тошнота.

Среди деревенских Харьяс старалась ничем не выделяться. Документов у нее никто не спрашивал. Перед посадкой в поезд составляли списки. Чигитова назвалась Евдокией Спиридоновой и ехала теперь под чужим именем. По предположению Шуры, их везли в леса Белоруссии для заготовки дров на военные нужды.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво поинтересовалась Аня.

— Вчера в лагере два полицая болтали, мол, нужно много леса для траншей и землянок. Один из них все хвалил русскую березу.

— Немцы прежде всего любят русское сало, русское масло и русских баб, — послышался незнакомый, то ли пропитой, то ли простуженный голос из глубины вагона.

— О том, как они любят нас, можно судить по этому вагону, — сердито отозвалась Шура. — Везут хуже чем скотину.

— Это потому, что мы не попали в число русских баб, — раздался тот же осипший голос. — Любимых русских баб немцы сразу отделили от толпы и отправили в теплые и уютные горенки.

— Таких в нашей деревне называют не русскими бабами, а «немецкими овчарками», — продолжала свое Шура. — Была одна такая и у нас. До войны мужа в тюрьму посадила, заведующим магазином работал, да все старался угодить ей, то шубу горностаевую купит, то туфли невиданные. Ну и растрату допустил, дурак. А когда пришли немцы, она стала вешаться им на шею.

— В таких стрелять надо! — заявила Аня.

— Голод не тетка, придет время, сама за кусок сухарика побежишь куда угодно, — недобро из темноты хохотнула странная женщина. — Не станешь разбираться, немец тебя щупает али японец. Я вот третий день ни крошки во рту не держала, так за тарелку похлебки пошла бы с кем хоть.

— Сука ты! Тебя из вагона надо выкинуть, жаль дверь не открывается!

Женщина с хриплым голосом встала со своего места, порылась в кармане, вытащила ключ и, к удивлению всех, уверенно откатила громоздкую вагонную дверь.

— Ну, выкидывайте меня!

Харьяс поняла, как опасно затевать ссору с этой женщиной.

— Спасибо вам, что сумели раскупорить вагон, — примирительно сказала она. — Пустили чистого воздуха, а то совсем задыхались. А про спор забудьте. Мало ли что скажешь… Не стоит нам ссориться.

Наступал рассвет. Поверх голов спящих Харьяс видно было небо, низкое, туманное… За несколько минут вагон выстудило холодным предрассветным ветром, и пленницы, зябко ежась, начали просыпаться.

Женщина, открывшая дверь, стояла в проеме и хорошо была видна: среднего роста, худощавая, в кирзовых, не по ноге сапогах, в стареньком демисезонном пальто. Редкие, со следами перманента, давно не чесанные волосы трепал ветер. Лицо бледное, одутловатое, губы, очевидно, густо и ярко накрашенные, в полумраке казались черными.

— Я согласна, ссориться ни к чему, — ответила она Харьяс. — Как тебя зовут? Дусей?! А меня Кларой! Не найдется ли чего-либо пожрать? Терпения моего больше нет, так и кажется, до завтрака не дотяну, сдохну.

Она отошла от двери и присела рядом с Харьяс. Аня и Шура вдруг сорвались со своих мест и выпрыгнули из вагона.

— Дуры! Их же раздавят как цыплят! — крикнула Клара и бросилась к двери, чтобы закрыть ее. — Людям делаешь как лучше, а они…

Тотчас под вагонами заработали тормоза, и поезд вскоре остановился.

— Как вам удалось открыть вагонную дверь? — спросила Харьяс, чтобы замаскировать тревогу за сергеевских девушек. А сама думала: неужели поймают их? Ах, если бы им повезло!

— Детка, я в своей жизни не такие двери открывала. Это что, пустяк! Однажды в Минске вскрыла сейф сберкассы, сразу пятьдесят тысяч в лапы! — похвалилась Клара. — Думала, буду самой богатой дамой в Советском Союзе. И не заметила, как денежки уплыли…

— И не посадили?

— Надо, детка, выражаться культурно: «Не засыпались?» Нет, с тем делом я не засыпалась. Влипла я позже из-за пустяка: жене одного наркома сбыла липу под видом бриллианта и мне дали срок. Из тюрьмы меня выпустили немцы. Так что я ими вполне довольная. И уверена — с ними не пропаду.

Тем временем охранники, приоткрыв дверь и что-то прокричав угрожающе, втолкнули в вагон сбежавших девушек. Аня и Шура тут же опустились на пол. Их лица, руки и ноги были в ссадинах, кровоточили.

Беглянок окружили, стали расспрашивать: когда заметили их немцы, как удалось избежать расправы. У кого-то нашелся крошечный флакончик духов, ими смазали раны.

— Спасибо, девчата, спасибо, — морщась от боли, благодарили спутниц Аня и Шура. — А знаете, убежать все же можно…

Харьяс, испуганно взглянув на Клару, подмигнула девушкам, дескать, будьте осторожней, осмотрительней.

Клара, очевидно, поняв, почему Шура и Аня сразу умолкли, решила продемонстрировать свою лояльность:

— Бежать… а куда бежать-то? Мы же едем по оккупированной территории. Хотите попасть из огня да в полымя? Дурочки… Теперь нам нахрапом да смелостью ничего не добиться. Надо в ход пускать женскую хитрость да податливость. Эх, где мои восемнадцать годочков! Я бы такие шашни завела с немецкими офицериками!

И, помолчав, в напряженной тишине добавила:

— Да я и теперь бы не растерялась, только вот прибарахлиться бы чуть-чуть…

Поезд тронулся, задребезжали рассохшиеся доски вагона. Сквозь щели в стенах и на полу пробивались узкие полоски света.

Клара наклонилась к Харьяс и шепотом спросила:

— У тебя кольца или сережки есть? Немцы очень уважают золотые вещи. В Германии за золото можно кого хочешь подкупить, даже охрану.

— Никакого золота у меня сроду не было. Да и что толку — охранник выпустит, патруль задержит. Какой смысл подвергать себя опасности? — не поддавалась Клариным увещеваниям Харьяс.

— Вот именно, ты лучше и не пытайся бежать. Опасное дело. Этих, — она кивнула в сторону Шуры и Ани, — наверняка отправят в концлагерь. Я тебе помогу устроиться у бауэра[2]. Будешь молоко попивать и молодого помещика забавлять. Только тебе придется волосы перекисью водорода обесцветить, а то ты похожа на цыганку. Немцы, ох, не любят цыган. Идеал немецких парней — девочки с русыми волосами и голубыми глазами.

Между тем мысль о побеге не покидала Харьяс ни на минуту. Теперь она понимала, сколько ошибок допустила, очутившись в немецком тылу. Не следовало ей попадаться на глаза немцам, идти рыть окопы. Тогда ей думалось, что, смешавшись с местным населением, она быстро и беспрепятственно проберется в партизанский отряд, поставит на ноги мужа, вместе они перейдут фронт и вернутся в свою часть. И вот чем все обернулось. Упрекала себя Харьяс и в том, что не смогла убежать от немцев там, в деревне. Все боялась обратить на себя внимание.

А теперь убежать куда сложнее и опасней: поезд удалился от фронта. Возможно, они уже пересекли границу Советского Союза и едут по территории Польши, а то и Германии. Где и как укрыться на чужбине, если даже удастся отстать от поезда или убежать с пункта сортировки?! Несомненно, их везут на каторжные работы. Гитлеру нужна даровая рабочая сила. Теперь в этом ни у кого не было сомнений.

Загремели тормоза: очевидно, поезд подъезжал к какой-то станции. Девушки приникли к щелям вагона: так и есть. Пристанционные каменные строения, обсаженные деревьями, несколько пар стальных рельс, тускло поблескивавших в лучах восходящего солнца.

По перрону двое мужчин в штатском везли тележку, на которой лежали темные квадратики хлеба и серые бумажные стаканчики.

Когда очередь дошла до их вагона, немецкий конвоир шумно откатил массивную деревянную дверь и прямо на пол сложил дневной рацион: по триста граммов тяжелого сырого хлеба и по стаканчику воды на человека.

— Не густо, — сказала Аня, с грустью глядя, как голодные люди расхватывают кусочки хлеба и осторожно, чтобы не расплескать, подносят ко рту стаканчики.

— Не подохнете! — злобно бросила Клара и, что-то сказав по-немецки конвоиру, выскочила из вагона.

Дверь захлопнулась, в замке дважды повернули ключ…

— Слава богу, «немецкая овчарка» сбежала.

— Воздух сразу стал чище, даже на душе полегчало.

— Хочет, видно, немецким офицерам предложить свои услуги.

— Девчата, а ведь ее к нам наверняка специально подсадили.

— Все может быть. Только почему же не подкормили?

— А чтобы злее была. Так собак дрессируют.

— Ну, сволочь, пусть только появится снова, вытолкнем ее на полном ходу! — оживившись, переговаривались узницы.

На станции поезд стоял долго. Мимо него по соседним путям туда-сюда сновали паровозы, формировались составы. Раздавались гудки, свистки, короткая отрывистая чужая речь.

Харьяс прикидывала, нельзя ли сбежать на этой станции. Шум, суета, мелькают паровозы, составы, к тому же нет Клары. И от границы родины отъехали, очевидно, не очень далеко…

Взволнованная, возбужденная мыслями о свободе, она встала со своей жесткой соломенной подстилки, дернула вбок дверь, проверяя, точно ли она заперта. На цыпочках подошла к окну в правом верхнем углу вагона. Схватившись обеими руками за перекладину под окном, попыталась подтянуться. Трухлявая доска не выдержала, треснула, отломилась. В вагоне все замерли, прислушиваясь, не бежит ли конвоир. Но нет, все было тихо. Успокоившись, узницы придвинулись к окну. Теперь через него хорошо были видны подошедшие составы: с танками, пушками, сеном, бочками, ящиками, мешками, крытыми брезентом.

К Харьяс придвинулась Аня.

— Дыру надо бы прорубить не здесь, а в полу вагона, — шепотом сказала она. — Отсюда вылезать опасно, можно сорваться, угодить под колеса.

Но как пробить отверстие в полу? Доски толстые, широкие, хорошо подогнанные. И никаких инструментов — ни топора, ни пилы, ни ножа.

А тут еще опасность — вот-вот может заявиться Клара.

— Как бы ее обезвредить? — вслух подумала Шура.

Аня предложила:

— Давайте свяжем ее, а в рот сунем тряпку.

Харьяс сказала, что это сделать можно только в пути, на перегоне.

И вдруг поезд тронулся. А Клары все не было. Решили, что это только прицепили паровоз, иначе «немецкая овчарка» сидела бы на месте. Но поезд не остановился, скорость все нарастала. Через несколько минут большая станция с нерусским названием и город, раскинувшийся по обеим ее сторонам, остались позади.

Прошли сутки, поезд останавливался на нескольких станциях, а Клара так и не появлялась. Однако женщинам все же не удалось осуществить свой план побега: вылезти в боковое отверстие в стене никто не решился, пробить половую доску не смогли.

Минуло еще несколько суток. На одной из станций немецкий конвоир шумно откатил дверь и приказал пленницам выйти из вагона, построиться в две шеренги.

Харьяс взяла за руку почти все время молчавшую Варю. Шура и Аня встали за ними. Вышедшие из других товарных вагонов женщины и девушки, бледные, исхудавшие, также разбирались по шеренгам.

Харьяс прочитала название станции, написанное латинскими буквами, — «Росток».

Вскоре русских пленниц под усиленной охраной с собаками повели через привокзальную площадь на окраину города. Там находился трудовой лагерь для иностранных рабочих — несколько бараков, расположенных в шахматном порядке и обнесенных колючей проволокой. Над воротами и по углам территории вздымались вышки для часовых.

Ближайшее от входа здание занимала комендатура.

Как только за прибывшими с вокзала захлопнулись ворота, к ним вышел комендант лагеря и объявил, что фюрером им оказана великая честь — принять участие в борьбе за великую Германию, которая является самой сильной и прекрасной страной. «Вам повезло, вы будете жить в большом, культурном, портовом городе Ростоке и работать на самых современных и мощных авиационных заводах».