В сопровождении санитара Апухтина добралась Харьяс до Петровского рано утром. На ней был видавший виды зипун, в руках — потертый чемоданчик.

Апухтин, разведав, что деревня занята немцами, остался на опушке леса.

Харьяс направилась к третьему от края дому, где был оставлен ее раненый муж.

Толкнулась в калитку — заперта. Поднялась на крылечко с фасада дома, выходящее прямо на улицу. Едва взялась за металлическую скобу, дверь распахнулась. На пороге стояла пожилая женщина в деревенском сарафане, ситцевой кофточке и темном переднике. Несомненно, старушка из окна заметила Харьяс, догадалась, кто она, и поспешила навстречу.

— Здравствуйте, доброе утро, проходите, — тихо проговорила хозяйка дома.

— Здравствуйте, — почему-то тоже полушепотом отозвалась Харьяс. — Я не ошиблась, вы тетя Нюра Конюшкова?

— Нет, не ошиблись. Я и есть тетя Нюра, а еще меня зовут Захарьевна.

— Я — жена Кирилла Герасимовича, — поспешила представиться Харьяс. — Где он? Как он себя чувствует?

И тут же, раскрыв чемоданчик, начала выкладывать на уголок стола вату, бинты, медикаменты, банки со сгущенным молоком и тушенкой. Маленькие, озябшие руки Харьяс так и мелькали. Можно было подумать, что раненый муж лежал перед ней и оттого, как быстро она приступит к делу, зависело, выживет ли он.

Тетя Нюра молча стояла в передней, сложив руки под фартуком.

Сначала Харьяс подумала, что женщина не отвечает ей, боясь провокации.

— Какая у него температура? — продолжала Харьяс. — Измеряли? Он что-нибудь ел сегодня? Пожалуйста, проведите меня к нему быстрее.

Хозяйка дома попыталась что-то сказать.

Харьяс, испугавшись, что произошло непоправимое, отпрянула к стене, вскрикнула:

— Он… умер?! Да?! Отвечайте же!

По улице промчались несколько мотоциклов с колясками. Тетя Нюра, взглянув на окно, перекрестилась:

— Живой твой муж, живой. Поправляться начал. И, слава богу, вчера успели увезти его отсюда. Слышно, по деревне пойдет обыск… Советских командиров немцы расстреливают на месте, если найдут.

— Куда увезли? Разве вам не говорили, что мы придем за ним?

— Партизаны увезли. Не беспокойся. У них там, в лесу, свой лазарет есть. И врачи хорошие. В районной больнице до войны работали.

Харьяс почувствовала слабость в ногах и головокружение.

— Ты что? Немцев испугалась? — спросила тетя Нюра, заметив, как побледнела гостья. — Не бойся, я скажу, что ты моя племянница из деревни Дубки. Зовут тебя Дусей Спиридоновой. Запомни. Пришла ко мне, чтобы спастись от бомбардировки. Вашу деревню бомбят, потому что там стоят войска. Много их. И пушки есть, и танки. Так и говори, если спросят. А муж твой в надежном месте, не беспокойся. И чувствует себя лучше. Жар упал. Вчера, когда пришли за ним партизаны — бухгалтер и бригадир нашего колхоза, — Кирилл Герасимович съел перед дорогой целую плошку гречневой каши с топленым молоком. Похвалил, дескать, такой вкусной еды он никогда не видывал и не едал. После войны, сказал, будет каждый день есть гречневую кашу с таким вот топленым молоком. Так что считай, ему повезло.

На улице послышались стрельба, кудахтанье кур и отчаянный поросячий визг.

— Не беспокойся, это немцы у соседей шуруют. Не первый раз. У меня тоже побывали. Живности у меня не было, так из погреба все уволокли: кадушку меда, бадью масла топленого, три ящика с яблоками, десяток банок с вареньем — все забрали, нехристи. А я еще и рада была, что тем кончилось, на чердак не заглянули. Там твой муж лежал.

Харьяс собиралась расспросить, как ей связаться с партизанским отрядом, в котором ее муж, но в дверь забарабанили. Ввалились двое немцев с автоматами. Их сопровождал штатский человек в фуфайке — бригадир. Тетя Нюра мгновенно смахнула со стола медикаменты в порожнее ведро, стоявшее у печки, сверху бросила в него картофельные очистки.

Чтобы не выдать своего замешательства, Харьяс схватила со стола чистую хлебницу и стала мыть ее, подставив под умывальник над лоханью.

— На окопы! — объявил бригадир, подозрительно оглядывая Харьяс.

— Это моя племянница Дуся, — объявила тетя Нюра, — у нее сердце больное, она пусть посидит дома, а рыть окопы я сама пойду. Только сперва обед приготовлю.

Немцы в один голос закричали:

— Шнель! Шнель! Бистро!

Бригадир был добрый человек, только угрожая расправой, его заставили собирать людей на трудовую повинность. Он посоветовал старушке посидеть дома, а «племянницу» отправить на работу.

— Я подберу ей что-нибудь полегче, — пообещал он.

— Да, да, бистро, бистро, — потребовали автоматчики.

Так Харьяс очутилась среди девчат и молодух, согнанных из трех деревень. Женщин было более двухсот. Их охранял десяток вооруженных солдат. Работой руководил поджарый лейтенант с белесыми ресницами.

Он знал несколько русских слов и, размахивая руками, объяснял и показывал, как следует рыть траншею между двумя высотками. К Харьяс, начавшей долбить ломом мерзлую землю, пристроилась молчаливая русоволосая девушка, в ватном полупальто и кирзовых сапогах. Вскоре они разговорились, познакомились. Девушка назвалась Наташей. Она была местной жительницей. Когда Харьяс сказала, что она племянница тети Нюры Конюшковой и зовут ее Дусей, Наташа как-то загадочно улыбнулась.

Работа подвигалась медленно. Женщины только делали вид, что трудятся в поте лица. Лишь когда приближался кто-то из конвоиров, начинали усердно орудовать ломами и лопатами. И все же как «женский батальон» ни отлынивал от принудительного дела, к вечеру траншея длиною около трехсот метров углубилась почти на метр. Немецкий офицер, коверкая русские слова, объявил, чтобы завтра все снова вышли на работу в шесть утра. Глубина траншей должна быть в рост человека.

Наташа, взяв под руку Чигитову, повела ее по тропинке, в сторону от деревни. Когда они остались вдвоем — другие женщины, перегнав их, разошлись в разные стороны, — Наташа, опять улыбнувшись, сказала:

— Я хорошо знаю Дусю, племянницу тети Нюры.

Харьяс обомлела: вдруг эта русоволосая девушка была к ней специально подослана, чтобы выяснить, кто она, с какой целью сюда прибыла.

— Да не бойтесь вы меня, я — свой человек и хочу вам помочь, — сжав ее руку, продолжала Наташа. — Скажите, вы не Харьяс Харитоновна?

— Почему вы так думаете? — дипломатичным вопросом ответила Харьяс.

Оглянувшись, Наташа сказала:

— Я ухаживала за раненым майором, он мне рассказывал о своей жене, Харьяс Харитоновне. Она так похожа на вас! То есть вы на нее.

— Это правда, Наташа? Вы ухаживали за моим мужем? — Харьяс кинулась к девушке, обняла ее. — Где он? Расскажите мне все о нем.

— Пойдемте в лес, — сказала Наташа. — Там мы найдем Костю, связного, он вас проведет в партизанский отряд к мужу.

— Сначала надо бы зайти к тете Нюре, — приостановилась Харьяс. — У нее там спирт и перевязочный материал…

— К ней зайдем потом. Сейчас важно встретиться с Костей. Он расскажет о новостях в отряде. Возможно, Кириллу Герасимовичу сделали операцию.

— Заражения крови не было бы… — испугалась Харьяс.

— Пошли, пошли. Костя нам все расскажет. Вы давно женаты с майором? Вам сколько лет? Вы очень любите мужа?

Уставшая и взволнованная женщина машинально и односложно отвечала на вопросы.

Наташа оказалась не такой уж и молчаливой…

Поднявшись на пригорок, откуда село было видно как на ладони, они увидели стадо коров, которое гнали на запад конные солдаты. Наташа испуганно дернула за руку Харьяс, намереваясь повернуть обратно, но их заметил один из солдат. Он крикнул: «Ком!»

Это означало: идите ко мне. Женщинам ничего не оставалось как повиноваться.

— Млеко! Млеко! Дой-дой! — говорил немец, гарцуя на коне и имитируя руками дойку коров.

Стадо остановили. С обозных телег немцы достали ведра, одной из них вручили Харьяс, другое Наташе.

— Млеко, дой-дой! — повторил, спешившись, немец, показывая на уставших животных.

Харьяс в юности доила корову. Она не испугалась, что сейчас ей придется подтвердить свое крестьянское происхождение.

Наташа озабоченно шепнула ей: «Совхозные, гонят в Германию. Прямо зло берет. Как же их не эвакуировали?»

Они надоили по ведру молока. Когда над подойниками вздулась белая шапка молочной пены, из деревни охранники пригнали еще нескольких женщин. Им также вручили ведра, объяснили, что нужно делать. Коровы были давно недоены, вымя так и распирало от молока, они стояли спокойно.

Сердобольные женщины, сочувствуя животным, ласково поглаживали их, шептали:

— Милые, страдалицы… Не только людям и вам, бессловесным буренкам, нет жизни от этих иродов…

Молоко сливали во фляги, установленные на телегах.

«Днем для врагов рыли траншей, теперь доим коров», — сокрушалась Наташа, сидя под выменем очередной коровы. Когда подойник снова наполнился ароматным пенистым молоком, девушка поднялась и направилась к месту слива, но споткнулась. Ведро опрокинулось… Подбежал немец, очевидно, старший из охранников. Из лавины слов, которые он обрушил на девушку, Харьяс уловила и поняла только одно — швайн — свинья.

Сам распаленный своей руганью немец схватил Наташу за руку, швырнул ее в сторону и на глазах всех прошил автоматной очередью. Этим унтер-офицер, очевидно, хотел дать понять, как бережно надо относиться к немецкому добру. Самосуд вызвал панику среди женщин, и они бросились бежать к лесу. Охранники подняли крик: «Цюрюк! Цюрюк!» Пустили несколько очередей поверх голов. Но женщины не остановились, не вернулись к стаду, скрылись в ближайшем лесу. Лишь одна Харьяс стояла в оцепенении возле телеги, и немец, похлопывая ее по плечу, приговаривая: «Гуд, фрау, гуд». Солдат хотел ее подбодрить: она поступила разумно, не убежав в лес. Харьяс сознавала, что девчата поступили правильно, они оказались более решительными и храбрыми, чем она. Ей стало стыдно за свою слабость, минутную растерянность. Утешало одно: ее ждет раненый муж, и она не имеет прав на необдуманные рискованные поступки.

Харьяс уже слышала о зверствах фашистов в оккупированных районах. Она думала, что немцы беснуются из-за диверсий партизан и населения. Но вот на ее глазах погибла девушка из-за ведра молока! Можно ли после этого быть уверенной, что следующая пуля не унесет твою жизнь? Ах, как ей нужно добраться до леса! Где-то там скрываются партизаны, и бродит в ожидании ее Апухтин. Смерть Наташи так отдалила ее от цели.

Когда Харьяс подоила остальных коров, старший унтер приказал гнать стадо дальше. Обозники запрягли лошадей. Харьяс надеялась, что теперь ее отпустят.

В тот момент, когда была подана команда трогаться, со стадом поравнялась огромная грузовая машина. Из кабины выскочил немецкий офицер и жестом приказал остановиться. Старший конвоя, что застрелил Наташу, спешился, и держа левой рукой за уздечку коня, правую выбросил вперед, приветствуя офицера. Пастухи-охранники также все спешились, обозники начали распрягать лошадей. По-видимому, было распоряжение остановиться здесь на ночлег. Харьяс старалась держаться за телегами, чтобы ее не заметил прибывший офицер. Это, кажется, соответствовало и намерению обозника, старавшегося держать ее около себя. В его глазах Харьяс хотя и замечала временами недобрые вспышки, но все же находила что-то человеческое. Она надеялась, что этот пожилой солдат сжалится над ней и отпустит.

Около грузовика раздался выстрел. Харьяс, застигнутая врасплох, испуганно вскрикнула. Доброжелательный обозник стал успокаивать ее: оказывается, грузовик прибыл за мясом, так вот, застрелили первую корову. Из кузова машины стали выпрыгивать девушки — их было около десяти, все русские. Обозник подвел к ним Харьяс, представил как местную жительницу — гуд фрау. Девушки осмотрели ее чуждо, осуждающе. Харьяс, поняв соотечественниц, не обиделась, взглядом показала на труп Наташи, лежавший возле дороги.

— Кто это сделал? За что ее убили? — посыпались вопросы.

Поняв, что Чигитова оказалась здесь, как и они, не по своей воле, прониклись к ней доверием, рассказали о себе: их привезли сюда, чтобы подоить коров. Все они из одной деревни — Сергеевки.

— Коровы уже подоены, а доярки убежали в лес, — сказала Харьяс.

Между тем офицер, отобрав очередную корову, приказал, чтобы ее отвели в сторону и скомандовал:

— Файер!

Старший конвоя сунул в рот корове тяжелый пистолет и выстрелил. Животное упало как подкошенное. Когда таким образом было уложено три коровы, девушкам приказали поднять их в кузов. Но те, как ни старались, не смогли даже сдвинуть с места коровью тушу. Солдаты взялись им помогать. Но и всем им оказалось не под силу поднять на руках такую тяжесть в высокий кузов машины. Тогда офицер приказал освежевать туши. Солдаты принесли с обозных телег топоры, вытащили финки, кинжалы. Но как приступить к делу, никто из них не знал.

Специалистов по освежеванию не нашлось. Двух девушек решили послать в село, чтобы они привели стариков, умеющих разделывать туши. Третьей с ними напросилась Харьяс.

Она повела девушек и сопровождавшего их немца прямо к тете Нюре. Та, узнав в чем дело, вызвалась мигом собрать людей. Себе в помощницы она взяла Харьяс: остальные пусть себе погреются, отдохнут, попьют чайку.

Харьяс рассказала тете Нюре о гибели Наташи. Та всплакнула, шепнула, что недавно, как потемнело, заходил Афанасий Апухтин, спрашивал про нее. Обещал наведаться ночью.

Харьяс попыталась узнать, что известно тете Нюре о партизанском отряде. Оказалось, та уже оповестила партизан через связного Костю о прибытии жены майора Чигитова, и при первой же возможности за ней обещали прийти. Оставалось самое сложное — избавиться от немцев.

В деревне из мужчин осталось только два старика. Один из них заявил, что болен и не только идти куда-то, с постели подняться не в силах. Второй, узнав, чего от него хотят, возмутился: «Помогать немцам убивать колхозный скот! Да пусть прежде чем я возьмусь за такое дело, руки у меня отсохнут!»

Тетя Нюра все же уломала старика.

Подходя к дому Конюшковых, все поняли, что-то произошло: во дворе слышалась немецкая речь, раздался выстрел…

Тетя Нюра подбежала к калитке, распахнула ее. Двор был полон солдат, они наставили на пришедших автоматы. Девушки испуганно жались к стене дома. У них были связаны руки. У колодца, под самыми окнами, лежал чей-то труп. Хозяйка дома, не обращая внимания на угрожающе топорщившиеся дула, опустилась перед ним на колени. И узнала проводника Харьяс — Апухтина.

Немцы набросились на Харьяс и старика. Со словами: «Ти есть партизан, ви все есть партизан», — связали им руки, поставили к стене. Через минуту рядом с ним стояла и тетя Нюра.

Харьяс шепотом спросила девушек, что тут случилось.

Оказывается, в их отсутствие в дом Конюшковых зашел Апухтин. Увидев немца, он отнял у него автомат, связал ему руки. Одна из девушек, которой он передал автомат, нечаянно нажала на гашетку. На выстрел примчались немецкие солдаты.

Вскоре к дому председателя сельского Совета были согнаны десяток старушек, старик, недавно сказавшийся больным, дети всех возрастов, несколько девушек и молодых женщин, днем рывших траншею. А также арестованные во дворе Конюшковых.

Немецкий офицер объявил, что за нападение на солдата фюрера все население деревни подвергается аресту и отправляется в специальный лагерь. Расходиться по домам, брать с собой какие-либо вещи или продукты запрещалось.

Через несколько минут на глазах напуганных людей были подожжены их дома.