В штабе армии капитана Мурзайкина не было. Чигитов рассказал о ночном происшествии и спросил, что теперь ему делать.

— Да, отличился! По дороге потерять командира! — выговорил Сергею строгий майор. — Не часто, не часто такое случается! Настоящие бойцы своего командира берегут как зеницу ока! Грудью защищают, с поля боя на руках выносят! А вы бросили командира немцам, а сами удрали, испугались окрика противника! Пойдете под суд, как трус. Машину сдайте своей автороте, а сами явитесь к следователю. Вот вам предписание.

Ничего иного Чигитов не ожидал. Напрасно старался солдат-проводник, давал советы, ставил печать. Не все так делается, как хочется. Хорошо еще, что ему разрешили отвезти в свою автороту «пикап». У него будет возможность увидеться с матерью, рассказать ей о случившемся.

Теперь, днем, Чигитов легко сориентировался и быстро добрался до своей автороты.

Старшина Асташкин был на продскладе, получал продукты, когда его разыскал Сергей. Он молча выслушал донесение о ЧП и прочитал предписание, переданное из штарма.

— Машина в каком состоянии? — спросил.

— Машина на ходу, но бензин на исходе, — ответил Чигитов, — и масло ниже уровня.

— «Пикап» сдайте шоферу полуторки Каткову и идите пилить дрова. О пропаже капитана я доложу политруку.

Настроение у Чигитова становилось все мрачней. У него даже пропало желание сбегать в медсанбат, рассказать о случившемся матери и Уге Атласовне: стоит ли торопиться всех волновать!

Весть о чрезвычайном событии быстро облетела деревню. Мурзайкина, услышав о пропаже мужа, тотчас прибежала к дровяному складу, где трудился проштрафившийся шофер. По всему было видно, что она еще не вполне доверяет разговорам, и вот сейчас Сережа подтвердит ее сомнения. Но Чигитову, к сожалению, нечем было ее утешить. Не произнеся ни слова упрека или обиды, Уга Атласовна ушла. Сергей содрогнулся, как изменилась за несколько минут эта хорошенькая женщина: померк румянец на щеках, синие глаза больше не излучали ни блеска, ни тепла, они смотрели тускло и устало. Он даже не посмел попросить Угу Атласовну передать о случившемся его матери.

Через несколько минут Чигитова вызвали к политруку роты Иштулову. Сергей помнил Архипа Прокопьевича еще по Вутлану. Их семьи были дружны, не раз делили праздничное застолье. Другой обрадовался бы — свой человек. Сергея же именно это тяготило: чего доброго, Иштулов подумает, что он рассчитывает на его дружеское снисхождение, заступничество. Политрук был искренне встревожен. Это Сергей тотчас понял по его виду.

— Проходите, Чигитов, садитесь, — пригласил Архип Прокопьевич, однако стараясь не встречаться взглядом с Сергеем. Именно это и успокоило шофера. — Что за ЧП произошло?

Сергей рассказал о ночном происшествии.

— Как вы думаете, капитан не лежит где-нибудь в кювете, истекая кровью? — спросил Иштулов.

— Этого я не знаю. Возможно, он ранен, возможно, попал в плен… А может, живой и невредимый, пешком добирается до своих.

— Можете показать место, где капитан выбросился из машины?

— На карте могу, а на местности… не безопасно. Там немцы, — ответил Сергей.

Иштулов развернул на столе топографическую карту. Чигитов провел пальцем по своему ночному маршруту: роща, шоссе, первый, второй, третий перекрестки…

— Где-то здесь, у самой деревни, в которой был размещен штаб армии. Разве ж мы знали, что он передислоцировался!

— С вами хочет поговорить следователь военной прокуратуры, — сказал Иштулов и вышел из комнаты.

Только теперь Сергей обратил внимание на молодого худощавого человека, сидевшего в сторонке.

— Чигитов, расскажите мне, что вы делали до войны.

— Окончил семилетку, поступил в техникум, работал электромехаником на железной дороге.

— Как попали на фронт?

— Подал заявление о снятии брони, добровольцем записался в истребительный батальон…

— Присягу давали?

Чигитов так спешно из истребительного батальона попал в Вутланскую дивизию, что о присяге нигде речи не было. Очевидно, это упущение политрука автороты. Но чтобы не доставлять дополнительных неприятностей командованию, твердо ответил:

— Да, присягал.

Следователь, пригладив рукой черную густую шевелюру, окатил Чигитова укоризненно-презрительным взглядом:

— На фронте существует древний суворовский закон — сам погибай, а командира выручай. Слышали о таком?

— Так точно, товарищ следователь.

— Ну вот, почему же вы поступили как раз наоборот? Командира бросили, а сами удрали на машине.

— Я спасал материальную часть, за которую отвечаю головой. Кроме того, боялся угодить в плен…

— Сдача в плен равносильна измене Родине, это правильно.

— А что же я мог сделать, если капитан Мурзайкин выпрыгнул, когда я угонял от немца машину?

Следователь, явно растерявшись, строго заметил:

— Вопросы задаю я, а вам нужно отвечать.

— Пожалуйста.

— В какой момент выбросился из машины капитан Мурзайкин?

— Не знаю, я не заметил.

— А не мог он выпасть от толчка при резком развороте машины?

— Дверца машины была закрыта, выпасть он не мог. Он мог только выпрыгнуть.

— Допустим, что он выпрыгнул. Вы не могли при этом переехать его задним колесом? Могло такое случиться?

— Нет, не могло.

— Но задеть ногу или руку могло заднее колесо. Сами сказали, что машина шла на большой скорости.

— Он мог ушибиться о землю…

— На каком расстоянии был немецкий патруль, когда капитан выпал из кабины?

— Не могу сказать: не видел, когда это произошло.

— Патруль мог заметить выпавшего человека?

— Думаю, нет, было очень темно.

— К нему бежали другие немцы? Сколько их было? Вы их видели?

— Я услышал автоматную очередь и не стал дожидаться, пока прибегут другие немцы.

— А немец все время стрелял по вашей машине и ни разу не попал? На каком расстоянии вы были от него?

— Точно не могу сказать. Это можно установить только на месте.

— Что ж, съездим на место.

— Там теперь немцы.

— Значит, капитан Мурзайкин остался у немцев? Какое было у него при себе оружие? Пистолет? Возможно, капитан добровольно сдался в плен? На эту тему у вас с ним не было разговора? Вы, кажется, и до войны были с ним знакомы?

— Что же он, сумасшедший или предатель, враг своего народа? — рассердился Сергей. — У него жена работает в нашем медсанбате…

— Вопросы задаю я, — сухо напомнил следователь. — Скажите, куда же делся капитан Мурзайкин? Может, он был ранен и непроизвольно нажал на ручку дверцы машины, дверца открылась и он выпал на дорогу под носом у немецкого патруля? Могло такое случиться?

— Нет, не могло. В кабине нет пробоин.

— Но пуля могла влететь сбоку, со стороны бокового стекла.

— Исключено. С его стороны стекло было поднято. В такой холод…

— А может, капитан опустил его в тот момент, когда вы остановились и заговорили с немецким патрулем. Могло такое быть?

— Нет, не могло.

— Почему?

— Да потому, что стекло было поднято. Я же отлично это помню, дверца открыта, а стекло поднято.

— Это вы утверждаете. А если я вам не верю.

— Если не верите, то и расспрашивать нечего.

— Где вы бросили капитана Мурзайкина? Расскажите всю правду, тогда я поверю. А то одно и то же: «не знаю», «не знаю». А кто же должен знать? Человек сидел рядом с вами.

— Ну, сидел.

— А потом?

— Потом я заметил, что капитана рядом со мной нет. А дверца машины открыта.

— Немцы гнались за вами?

— Нет. Во всяком случае, когда я пришел в себя и остановил машину, никаких признаков погони не было. Я долго стоял, ждал капитана, но не дождался.

— На сколько вы удалились от немцев?

— Не знаю. Растерялся, на спидометр не посмотрел.

— Если капитан Мурзайкин жив, не ранен и не попал в плен, то он должен бы уже вернуться в свою часть. А его нет. Вы знаете, что вас ожидает, если капитан не вернется?

Сергей молчал.

— Под трибунал пойдете. Вас будут судить за трусость и нарушение присяги. Вы на поле боя бросили своего командира! Идите. Я вызову вас, когда потребуетесь. Из части не отлучайтесь. Или вас посадить на гауптвахту? Ну, ладно, идите пока.

Сергею казалось, что следователь продержал его целые сутки. На свежем воздухе у него вдруг закружилась голова. Отчего бы это? Впрочем, понятно, ночь без сна, столько волнений…

Мимо пробежала молоденькая санитарка с кипой чистых простыней.

— Ты чего отлыниваешь от работы? — заигрывая, крикнула она. — Видишь, полуторка с дровами ждет тебя.

Сергей промолчал. Будничные заботы мало волновали его теперь.

Даже не верилось, что еще вчера было счастливое время, когда он с легкой душой вместе с этими людьми в военной форме что-то сосредоточенно делал, к чему-то стремился. Мечтал о подвигах, о мести врагу.

То, что прежде Сергея не устраивало — обязанности шофера, отдаленность от фронта — теперь казалось редкой удачей в его короткой жизни. Как он мог этого не понимать, не целить!

Сергей ловил себя на том, что побаивается встречи с матерью. Как он ее огорчит! Сколько страданий доставит! Уж лучше бы ему оказаться в другой дивизии! И в то же время нетерпеливо ожидал — когда же мама вернется! Насколько ему тогда легче и ясней все станет!

Он не заметал, как оказался у сарая, где одни пилили дрова, другие укладывали поленья, третьи сгружали с машины долготье. Он отстранил хрупкую девушку, санитарку или работницу кухни, стал на ее место. Когда закончили выгрузку, водитель грузовика, Филипп Кокки, подвез Чигитова к дому, в котором квартировали шоферы. На полу, устланном соломой, кто-то спал, с головой укрывшись шинелью.

— Нужно благодарить тебя за смелость и находчивость — избежал плена сам, спас машину, а следователь пугает трибуналом, — ворчал Кокки. — Да наплюй ты на этого слюнтяя! Чего он, штабная крыса, смыслит в нашем деле! Вот увидишь, ничего они с тобой не сделают, не имеют права. А капитан пусть отвечает за себя сам!

Хозяйка дома — седовласая, сухощавая, не по возрасту подвижная и расторопная старушка — пригласила ребят перекусить. Она вынула из печи чугунок с картошкой в мундире, поставила на стол миску с квашеной капустой и бурыми помидорами, распространявшими аппетитный запах чеснока и еще каких-то духовитых приправ. Кокки открыл перочинным ножом банку рыбных консервов. У Сергея нашелся кусок ржаного хлеба.

Сели за стол.

— Хозяйка, — позвал старушку Кокки, — ждем вас, умираем от голода.

— Ешьте, ешьте, сынки, — сказала хозяйка дома, появляясь с самоваром в руках. — Обо мне не тревожьтесь, я дома и в тепле. Вам вот, соколики, достается. Где-то мытарствуют и мои сынки, дай им бог здоровья! Трое их у меня. Все ушли на фронт. Здесь вот я за вами пригляжу, а там, даст бог, кто-нибудь сделает доброе дело для моих деток.

И за столом старушка ухаживала за солдатами — подавала хлеб, подкладывала картошку. Заметив, что у Сергея слипаются веки, сердобольная хозяйка приготовила ему постель. А когда он свалился на нее, собрала его портянки, сложила их на печи.

— Утречком будут тепленькие и сухонькие, — и, тяжело вздохнув, чуть слышно добавила: — Спи, сынок, спи. Утро вечера мудренее…

Как только вернулась Харьяс, Уга Атласовна забежала к ней в аптеку, чтобы рассказать о чрезвычайном происшествии.

— Где Сережа? — сразу спросила Чигитова, готовая бросить все и бежать к сыну. Первой ее реакцией, реакцией матери, было — с ее мальчиком обошлись жестоко, несправедливо. Она знала своего сына чутким, дисциплинированным, преданным долгу, Родине. Значит, любое обвинение в отношении его — необоснованно, жестоко, предвзято.

— Сережа у себя на квартире и, должно быть, спит. Не беспокой его сейчас, Харьяс Харитоновна, пусть отдохнет, он так устал… Да и уверяю тебя, дело здесь не в нем…

— Не понимаю… Что ты хочешь сказать? — Чигитова, только что бесцельно метавшаяся по комнате, остановилась рядом с Мурзайкиной. Впервые за время их дружбы она смотрела на Угу Атласовну почти враждебно: из-за ее мужа страдал Сережа, а каков этот Мурзайкин, ей-то было известно! Взять хотя бы историю с говяжьей тушей! Разве добросовестный человек поступил бы так? Чигитова до сих пор не знала, в какую прорву кануло мясо, предназначенное для раненых. Одно было несомненно — им в личных целях воспользовался капитан Мурзайкин.

— Харьяс Харитоновна, я хочу с тобой посоветоваться… Ближе тебя у меня никого нет… — тихо проговорила Уга Атласовна, и ее глаза наполнились слезами. — Меня вызывал следователь. Он… он подозревает, что Иван сбежал к немцам. Специально, умышленно. Заставил Сережу подвезти его к расположению немецких войск и перебежал к ним.

— Боже мой! — ужаснулась Чигитова и снова забегала по комнате. Но Уга Атласовна ошиблась: не за капитана Мурзайкина испугалась Харьяс Харитоновна, за своего сына. Если Сергей знал о намерении своего командира и выполнил его приказ…

— Мерзавец! Как он мог поставить под такой удар моего сына! Ведь он совсем мальчишка, доверчивый, наивный, исполнительный! Такую травму перенести Сереже в детстве, и вот опять!

— Харьяс Харитоновна, дорогая, прошу тебя, успокойся, еще ничего не доказано, — стала успокаивать Уга Атласовна. — Это только предположение следователя военной прокуратуры, такова его обязанность — разобраться в деле, исключить самое худшее… Но я-то не об этом… Понимаешь, Харьяс Харитоновна, я думаю, что здесь другое…

— Что? Ну, говори же быстрее, не терзай меня!

— Я уверена, что Иван в Москве, у любовницы. Следователю я пока этого не сказала, но думаю сказать. Хотела с тобой посоветоваться.

— Уга… да ты в своем уме? Какая еще любовница?

Харьяс обняла подругу, усадила на стул.

— Видишь ли, Харьяс Харитоновна, я давно знаю, что у Ивана в Москве есть любовница.

— Уга, я не верю в это… Думаю, очередная, ничем не обоснованная подозрительность, фантазия. Иван Филиппович тебя любит, не тебе, а ему надо бояться разрыва.

— И все же то, что я говорю, — не вымысел, — тяжело вздохнув, возразила Уга Атласовна. — Иван часто отлучается в Москву, останавливается у какой-то женщины. Ездит не с пустыми руками, возит ей консервы, рис, сахар. А однажды отвез целую машину свежего мяса. До сих пор не пойму, где он мог его взять? Если сейчас обо всем этом рассказать следователю — ему не избежать трибунала. Но как решиться на это мне — жене и матери его ребенка?

«Так вот куда пошла говяжья туша!» — поняла Чигитова, но не стала усугублять страданий приятельницы. Даже попыталась утешить ее:

— Уга, в доброе мирное время и то нелегко было достать запасные детали к машинам. Все по знакомству, да за подношения. Теперь же тем более ни к кому с пустыми руками не подступишься. Вот я возит он все в Москву…

— Не успокаивай меня, Харьяс Харитоновна. Мне обо всем рассказал его прежний шофер. За это Иван и избавился от парня. А тут подвернулся Сережа. Он, видно, и решил, что с ним-то по-землячески можно обо всем договориться.

— Уга, дорогая, по-моему, ты наговариваешь на мужа… Конечно, он не кристально чистый человек, но чтобы до такого дойти… — возразила Харьяс.

— Я никогда не была с ним счастливой, — упрямо, все еще во власти своей обиды, продолжала Мурзайкина. — Ревность, подозрительность, необоснованная месть… Он как-то мне признался: его первая жена Кирена своим легкомысленным поведением нанесла ему такую травму, что он больше не способен доверять ни одной женщине. Вот и получается: Кирена развлекалась, а мне Иван за нее мстит. Не раз я хотела развестись с ним. Но так и не хватило решимости: то станет жаль его, то подумаешь о ребенке… Как же Аннушка будет жить без отца? Не нормально это… Да и все верилось, одумается, пройдет дурь. А тут война, как-то даже неудобно говорить о его шашнях… Могут разжаловать, послать на передовую, как Явушкина. Я ведь написала начальству докладную о нем, и его, как симулянта, быстренько спровадили в штрафной батальон.

— Да черт с ним, с этим Явушкиным, — нетерпеливо ответила Чигитова. — Туда ему и дорога. Давай о деле. Так почему же ты думаешь, что Иван у любовницы?

— Время настало трудное, вырваться в Москву не так легко, как было прежде, вот он и уговорил шофера выдумать версию о поездке в штаб. Харьяс Харитоновна, только тебе Сережа может сказать всю правду. Умоляю, расспроси его. Если мои подозрения подтвердятся, — больше он мне не муж! Хватит! И с Сережи будет снято страшное обвинение.

— Хорошо, Уга, я все узнаю… но заранее уверена, ты в своих подозрениях зашла слишком далеко. Сережа на такое не способен. Впрочем… кто знает?.. Вдруг Иван чем-нибудь пригрозил ему?! Знаешь, Уга, если ты окажешься правой… Я не прощу всего этого Мурзайкину. Так и знай!

Среди ночи Чигитова разбудил вестовой: вызывал на допрос следователь.

— Вот вам бумага, напишите подробно все об обстоятельствах пропажи капитана Мурзайкина.

Чигитов молча выполнил требование следователя.

— Не убедительно! — заключил тот, прочитав написанное. — Невозможно поверить, что вы не заметили исчезновение человека, который сидел рядом с вами.

— Вот не заметил. Был в таком состоянии, что не заметил. Все внимание было сосредоточено на том, как уйти от немца, вырваться из-под обстрела.

На рассвете Сергей был отпущен и вновь предупрежден, что ему нельзя покидать расположение части.

Мурзайкин не возвращался. Никому ничего не было известно о его судьбе. После разговора Харьяс с сыном, Уга Атласовна поверила, что на этот раз ее подозрения не оправдались: к трагической истории мужа женщина не причастна. Она сразу забыла о всех своих прежних обидах и оскорблениях, нанесенных ей Иваном. И думала только об одном, как разыскать мужа, как сберечь его репутацию командира и человека. За несколько дней она обошла все госпитали и медсанбаты, расположенные по соседству. Но, увы, сведи раненых Иван Мурзайкин не числился.

Наступление гитлеровских войск продолжалось. Наши войска вели упорные оборонительные бои на дальних подступах к Москве. Был получен приказ о передислокации медсанбата в район Дорохова.

На одном из следующих ночных допросов Чигитов, доведенный до отчаяния, заявил следователю:

— Сколько еще времени это будет продолжаться?! Надоело! Устал! Хватит! Или прекратите это дело, или скажите свое веское слово, и пусть меня расстреляют!

Следователь не без издевки заметил:

— Что-то вы дешево цените свою жизнь.

— А на что она мне нужна такая жизнь? Я пошел на фронт добровольцем, чтобы бить врага, а не разводить такую вот канитель.

— Бить врага? Спасая свою шкуру, вы окопались в тылу дивизии. Такому молодому, здоровому парню должно быть стыдно служить с прачками, санитарками, под крылышком у мамы. Ваше место — на переднем крае, где гибнут люди во имя спасения Родины.

— Вы меня передним краем не пугайте. Я сам все время рвался туда.

— Кто же вас удерживал? — издевался следователь.

— В штабе дивизии мне сказали: нам нужны люди для работы на военных машинах. И направили в автороту.

— Да, но вы вместо того, чтобы перевозить снаряды и вывозить раненых, разъезжали на персональной легковой машине, прислуживали военному преступнику.

— Какому еще «военному преступнику»? — растерялся Сергей.

— Ивану Филипповичу Мурзайкину. Я располагаю сведениями, что он добровольно сдался в плен противнику. А вы помогли ему в этом.

Чигитов был настолько ошарашен услышанным, что не смог ничего ответить.

— Ну вот, видите… Вы думали, что меня можно провести. А мне уж давно все известно. Так что, дорогой, давайте больше не будем зря терять времени, мучить друг друга, а возьмем и перепишем ваши показания. Вот ручка, вот бумага. Пишите так: «Когда капитан Мурзайкин услыхал крик немецкого патруля, он приказал мне остановить машину. Я остановил. Он выскочил из кабины и поднял руки в знак того, что сдается в плен. Я был возмущен этим гнусным предательством и выстрелил из пистолета в Мурзайкина.

И сильным рывком осадил машину. Попал в предателя Родины или нет — не знаю, потому что было темно, и я немедленно уехал». Вот это будет убедительно и правдоподобно. За спасение матчасти и бегство из плена лично вас могут даже представить к награде.

— Такое показание я не подпишу, — решительно заявил Чигитов. — Это обман, а обманывать Родину и клеветать на своего командира я не буду.

— Да поймите же, я вам добра желаю. Иначе вас будут судить как пособника предателя! Теперь уже никто не сомневается, что Мурзайкин в плену! Получите не менее десяти лет тюремного заключения. Война кончится, люди будут радоваться, праздновать победу, жить в свое удовольствие, а вы будете отбывать наказание! У вас детей еще нет?

— Есть, сын.

— Ну вот, видите, тем более. Сын без вас вырастет, отца знать не будет.

— Лучше совсем не знать отца, чем узнать, что он подлец. Не подпишу ложное показание. Делайте со мной что хотите, — повторил Чигитов.

— Ну, какое же оно ложное? — у следователя был искренне удивленный вид. — Вы поехали в штаб армии. Верно? Верно. В дороге напоролись на немецкий патруль. Так? Так. Вы развернулись и угнали машину, чтобы она не досталась врагу. Точно? Ну вот. Значит, вы поступили, как настоящий патриот и защитник Родины. А Мурзайкин, что сделал он? Выскочил и сдался в плен. Верно?

— Нет, не верно, — возразил Сергей. — Поймите же вы, он не мог сдаться в плен хотя бы потому, что здесь, в медсанбате, работает его жена.

— Военврач Мурзайкина тоже пойдет под трибунал. Она не могла не знать о предательских намерениях своего мужа.

— Так вот к чему вы все ведете! — ужаснулся Чигитов. — Да знаете ли вы… Нет, не тот вы человек, чтобы поверить, понять. — Сергей вспомнил о разговоре с матерью, которая по поручению Уги Атласовны дознавалась, не у любовницы ли задержался Мурзайкин. А следователь, оказывается, готов привлечь ее самою к ответственности, как сообщницу в преступлении. — Никогда, ни за что я не подпишу то, на чем вы настаиваете, — повторил Чигитов.

— Ну, что ж, пожалуйста, играйте в благородство. Только давайте прикинем, чем оно обернется для вас. Итак, вы не допускаете, что Мурзайкин сдался в плен. Отлично, похвально. Но что же тогда получается? Что ты потерял своего командира. А когда заметил это, ничего не сделал для его спасения, бросил врагу на растерзание раненого, истекающего кровью. Знаешь, что за это полагается по статье уголовного кодекса? А я тебя жалею, щажу. Ведь я мог тебя сразу же по возвращении посадить на время расследования. Я этого не сделал, верил тебе. Так что решай сам: свобода или тюрьма. Я ни на чем не настаиваю, я только подсказал тебе единственно верный путь, как спастись от трибунала. Ну как?

— Нет! Лучше отдавайте под трибунал. Я уверен, там разберутся, поймут, поверят мне. Все? Можно идти? — Сергей, побледневший, осунувшийся, но все еще полный веры в торжество справедливости, направился к выходу.

На дворе стояла поздняя ночь. Темное небо было расшито золотом причудливых созвездий. Заморозки сковали уличную грязь. И Сергей мог идти напрямую, не высматривая утоптанных тропинок вдоль заборов, не боясь по колено утонуть в яме с вязкой, как деготь, глиной. Впрочем, едва ли его это заботило. Деревенская улица, темная, притихшая, спала. Только в нескольких окнах, занавешенных плащ-палатками, одеялами или маскхалатами, тускло светилась свеча либо самодельная коптилка.

Уже подходя к дому, в котором квартировал, Сергей, неожиданно даже для себя, свернул в переулок, где жили Мурзайкины. Отсюда отправился он в ту злосчастную поездку. Сойдя с крылечка этого дома, Уга Атласовна ласково его напутствовала, вручила сверток с ужином. Чигитов подошел к темному окну. Нет, в доме не спали: это он понял по узкой светлой полоске между рамой и драпировкой. Прильнув к стеклу, Сергей разглядел самодельную коптилку на столе, называемую «куриным глазком», и склоненную голову Мурзайкиной. Уга Атласовна что-то штопала или шила, напрягая в полутьме зрение. На ее тонком красивом лице лежали сумрачные тени. Бедная, ждала ли она от жизни таких осложнений!

Сергей решил было постучать в окно, рассказать Уге Атласовне о ходе следствия. Предупредить ее, пусть не верит следователю, если тот станет на него наговаривать, приписывать ему то, чего он не говорил.

Чигитов уже поднял руку, но раздумал стучать — время позднее, а Уга Атласовна еще не ложилась. Если он ее расстроит, не уснет и вовсе. А впереди у врача напряженный трудовой день. Пусть отдохнет спокойно, если это еще возможно.

На квартире Сергея ждала мать.

«Ну какой же я олух, — подумал он, увидев ее, встревоженную, с опухшими от бессонницы глазами, — брожу по деревне, тревожусь за других, а о собственной матери совсем забыл!»