Напоровшись на вражеский патруль и услышав стрельбу Мурзайкин вообразил, что машина повреждена, а это означает либо смерть, либо плен. Когда Сергей осадил «пикап», он распахнул дверцу из кабины и выбросился. Было такое ощущение, что не он летит вниз, а земля всей своей огромной массой ринулась на него. Несколько секунд Мурзайкин лежал неподвижно: в голове звенело, его тошнило, правая нога казалась онемевшей. Он попытался ею пошевелить — в позвоночнике возникла острейшая, бель. А в нескольких метрах слышалась гортанная немецкая речь, свистели пули. И все глуше, глуше становился шум мотора удаляющегося «пикапа».

Превозмогая боль, Мурзайкин скатился в кювет, потом, не выпуская из рук пистолета, стал осторожно продвигаться в том направлении, куда умчалась машина. Теперь он досадовал на свою чрезмерную предусмотрительность. Не выпрыгни он из машины, все происшедшее казалось бы уже боевым героическим эпизодом. О том, что где-то на шоссе в десяти-пятнадцати километрах его будет ожидать шофер, Иван Филиппович и мысли не допускал. Да и как ему, разбитому, с явным сотрясением мозга, пройти такой путь.

Из кювета капитан с трудом перебрался в рощицу, которая подступала к дороге. Углубившись в нее, он решил передохнуть: неистово кружилась голова, все еще держались боли в позвоночнике.

Мурзайкин клял в душе лейтенанта из пункта сбора донесений, который дал ему устаревший маршрут. Несомненно, когда они выезжали из автороты, штарм уже находился в другом месте. Озадачивало и другое: если штаб армии передислоцировался, за ним должны следовать и воинские части, ведущие бои на переднем крае. Расстояние от передовых частей до штаба армии не менее тридцати километров. А тут — ни патрулей, ни дорожных постов, ни воинских частей. Неужели в системе нашей обороны на этом участке образовалась брешь, и немцы идут себе прямо по шоссе к Москве?! Или это был десант, выброшенный в наш тыл с целью дезорганизовать движение на военной магистрали?

Минут через десять-пятнадцать Мурзайкин, собравшись с силами, поднялся и пошел через рощицу параллельно дороге. Миновал ее, не встретив ни души. Поразмыслив, решил держать курс на север. В темноте он разглядел какие-то строения. Это была деревенька. Мурзайкин направился к ней. Он шел медленно, тяжело волоча ногу, нередко хватаясь за поясницу. Время от времени останавливался, прислушиваясь. Как сейчас его обрадовал бы лай собаки. Ведь это означало бы, что здесь течет привычная спокойная жизнь! Но со стороны деревни не доносилось ни единого звука. В небо взмыла ракета. Она осветила околицу деревни, колодезный журавль у крайней хаты. Мурзайкин тотчас понял, что деревня занята немцами и упал на землю, чтобы не выдать себя. А когда отчетливо услышал немецкое «хальт!» — остатки его сомнений рассеялись. Надо было отсюда уходить и немедленно. Значит, немцы продвинулись на этом участке не только с запада, но и с севера. Выходит, что ему следует держать путь на юго-восток. Когда же отступили наши части? Уж не оказался ли он в окружении?

Через несколько часов блужданий капитан Мурзайкин решил прилечь отдохнуть. Он лежал на жесткой холодной земле и устало смотрел в мутное предрассветное небо. Было тихо.

Холод пробирал до костей. Мурзайкин перевернулся, лег на живот, но теплее от этого ему не стало. Хорошо бы развести костер да обогреться. Но об этом не стоило и помышлять: он мог привлечь внимание немцев. Да, обрадовался бы противник, попади он в его лапы. Офицер, коммунист, командир отдельной воинской части… Его, конечно же, расстреляли бы, но предварительно подвергли пыткам. Как неожиданно может измениться судьба человека на фронте! Сначала ему явно и откровенно везло — назначен командиром автороты. Его место — позади воюющих воинских полков и батальонов. И в части устроился, можно сказать, с семейным уютом. Мог позволить себе даже некоторые мужские вольности. Жил по принципу: бери от жизни все, что можно. Кто знает, сколько тебе отмерено судьбой? И у начальства был на виду: его, автомобилиста и хозяйственника с большим опытом, взял на заметку сам генерал, заместитель командующего армией по тылу. Он обещал в скором времени перевести капитана Мурзайкина в ПАМ или в свой штаб. Лучше бы, конечно, в ПАМ. Походная автомобильная мастерская — почти что завод. И всегда будет находиться далеко от линии фронта. Как-то Иван Филиппович воспользовался случаем и сообщил генералу, что он в одно время занимал должность директора филиала Горьковского автозавода в Вутлане. (Правда, это была всего-навсего мастерская по ремонту машин М-1, но «филиал» звучит куда громче и солиднее.) И вот вскоре после того, как дивизия заняла огневой рубеж, генерал вызвал к себе Мурзайкина. Наверняка, чтобы повысить по службе. Какая досада, что все так обернулось! Конечно, его вины в случившемся нет, но кто знает, как отнесется к этому командование.

Главное же — суметь добраться до своих. Дважды за эту ночь он едва не оказался в руках у немцев.

Мурзайкин машинально чиркнул спичкой, чтобы закурить. И тут только вспомнил о маскировке. Зажав папиросу в руках, осмотрелся. Вроде нигде никого. Он решил выкурить папиросу и попытаться пройти к лесу, темнеющему на фоне серого небосвода. Там наверняка стоит какая-нибудь наша воинская часть.

Примяв озябшими пальцами угасающий окурок, Мурзайкин стал подниматься с земли. И вдруг окрик: «Хенде хох!» Не успел он обернуться, как ему скрутили руки, рот заткнули тряпкой, куда-то поволокли. Через несколько десятков метров остановились и, как куль с углем, столкнули Мурзайкина в траншею.

От злости и огорчения Иван Филиппович готов был рыдать, рвать землю зубами. Но где уж тут, если изо рта, как из самогонной бочки, торчал грязный вонючий кляп! Это конец. Прощай, сладкая надежда на повышение, прощай жизнь!

Несколько минут, охваченный ужасом, Мурзайкин мычал с зажмуренными глазами. И вдруг, раскрыв их, увидел людей в форме советской армии! Задыхаясь от радости, он начал трепыхаться, надеясь, что его поймут. Но два солдата-верзилы только крепче ухватили его за плечи и поволокли по траншее дальше.

— «Языка» поймали! Немца тащут! Ага, попался, Ганс! — кричали бойцы, находившиеся в ходах сообщения.

Когда вышли к глубокой балке, по дну которой протекал ручеек, два разведчика бодро доложили командиру:

— Товарищ лейтенант, «языка» добыли!

Лейтенант, в нижней холщовой рубахе, с полотенцем на шее, умывался. Вытерев лицо и руки, он обернулся, приказал бойцам обыскать пленного, вытащить из его рта кляп, развязать руки.

И тут Мурзайкин сбросил с плеч маскхалат и предстал перед лейтенантом в полной форме советского капитана.

Разведчики были чрезвычайно сконфужены, но неловкость быстро рассеялась, прибежал молодой сержант и торопливо доложил:

— Справа заходят танки!

Лейтенант, озабоченный сообщением, приказал разведчикам провести капитана Мурзайкина к командиру полка. Через несколько минут Иван Филиппович оказался на НП майора Чигитова.

Мурзайкин быстро принял важный независимый вид, — он попал в свою дивизию, значит, все в порядке, все страхи, опасения позади!

— Меня срочно вызвали в штарм, — рассказывал он, небрежно развалясь перед Чигитовым. — По пути мы напоролись на немецкий патруль. Сергей как дал газа! — молодец парень, не растерялся. Только его и видели. А я решил проявить военную предусмотрительность, сноровку…

Но Чигитов слушал земляка невнимательно. Дивизия получила приказ на рассвете вступить в бой. И вот вражеские танки приближались к деревне, обороняемой его полком. Каждую минуту поступали донесения из батальонов по телефону, через связных.

Майор Чигитов не выпускал из рук телефонной трубки: то просил огня у артиллеристов, то отдавал приказ ввести в бой свой скудный резерв, то требовал поднять в контратаку правый фланг.

Мурзайкин, вначале обиженный холодным приемом, понял — на участке полка дела неважные и майору Чигитову сейчас не до него.

Время от времени Чигитов подходил к стереотрубе, выведенной над землянкой, смотрел на поле боя — тупорылые танки шли на его позиции, покачиваясь, как шлюпки на волнах. За ними темной лавиной ползла вражеская пехота. По танкам наши артиллеристы били прямой наводкой, пулеметы строчили по пехоте, чтобы отсечь ее от прикрытия.

В землянке рядом с майором Чигитовым находился его адъютант, артиллерийский офицер и начальник штаба полка — пожилой седеющий высокий подполковник, фамилию которого Мурзайкин не знал. «Подполковник в подчинении майора», — удивился Иван Филиппович. Мурзайкину с завистью подумалось, что Чигитову могут присвоить в ближайшее время сразу звание полковника, минуя промежуточное — подполковник. Если, конечно, удержится на этом рубеже и не уложит здесь весь личный состав полка.

Иван Филиппович вспомнил свои рабфаковские годы. Кирилл Чигитов заявился к нему в Москву с холщовой котомкой, без средств к существованию. А он в то время был оперившимся москвичом, учился на рабфаке, имел койку в общежитии, с ним кокетничали девушки из горной академии. Да и Харьяс Харитонова не сторонилась его. Но позже их места на общественной лестнице переместились. Чигитов вырвался вперед. И теперь, на фронте, он был по званию и положению выше Мурзайкина.

«Зато я нахожусь подальше от линии огня и имею возможность бывать даже в Москве, а ты не смеешь явиться без вызова даже в штаб дивизии. Да и жизнь твоя все время висит на волоске», — мстительно заключил Иван Филиппович и облегченно крякнул.

Чигитов, вспомнив о нем, предложил взглянуть в стереотрубу.

— Видишь, как горит немецкий танк? Наши прямой наводкой долбанули.

Мурзайкин похвалил артиллеристов, спросил Чигитова, как бы ему побыстрее пройти в штаб дивизии, а оттуда он сможет переброситься к заместителю командующего армией, который ждет его для выполнения специального задания. Так и сказал: «задания», хотя сам понимал, что речь могла идти в лучшем случае о новом назначении. По выражению лица Чигитова понял, командиру полка не до него. Мурзайкин решил спросить о дороге в штаб кого-нибудь из связных, сидящих в траншее. Он вышел из землянки НП и двинулся по траншее к открытой балке. Там, в укрытии, деловито текла своя жизнь. Один пожилой солдат чистил картошку, другой кипятил на таганке воду, третий доставал из черного ящика из-под снарядов консервы. Здесь же были медицинская сестра с большой сумкой, парикмахер, правящий бритву на оселке, и телефонист с аппаратом. Главный над ними, старшина, весь обтянутый ремнями цвета зрелого апельсина с внушительным трофейным парабеллумом на боку, лихо козырнул капитану Мурзайкину и стал отвечать на его вопросы. В это время в небе появился немецкий самолет.

— Каракатица, — определил старшина, задрав голову. — Разведчик. Давайте все в укрытие!

У правого обрыва балки зияла большая дыра — ход в землянку, напоминавшую шахтную штольню.

В землянке было довольно уютно — стол, две кровати, застланные белыми простынями. Стены и потолок обшиты тесом, пол посыпан сухим песком. Возле двери на гвоздях висели шинели с петлицами майора и батальонного комиссара.

Немецкий разведчик недолго кружил над расположением полка. Как только он скрылся, старшина разрешил всем выйти из укрытия и заняться своими делами, а капитану Мурзайкину предложил умыться и попробовать солдатской каши, которую тотчас поднес расторопный боец.

Не успел Мурзайкин справиться с завтраком, как телефонист крикнул, держа трубку у щеки:

— Приказано всем занять свои места! За танками опять поднялась пехота.

Повар, парикмахер, медсестра, старшина, телефонист, ординарец, что приносил бачок с кашей, — все оставили свои нехитрые дела и, взяв винтовки и гранаты, расположились в подготовленных боевых ячейках. Старшина и Мурзайкину вручил винтовку с патронами. Ему в траншее было указано место рядом с поваром. Ивану Филипповичу, хотя и не терпелось побыстрее выбраться отсюда в штаб дивизии, пришлось смириться. Он отчетливо видел, как три танка, обогнув какое-то препятствие, вышли на прямую и двинулись на позиции. За ними, пригибаясь, следовали пехотинцы в касках и с автоматами в руках. Мурзайкин с сожалением отметил, что наши бойцы были вооружены только винтовками и гранатами.

Огонь по танкам первыми и на этот раз открыли артиллеристы, пушки стояли в боевых порядках пехоты и били прямой наводкой. Мурзайкин заметил вспышку на танке, который шел на высоту справа. Танк окутался густым черным дымом. Танкисты выскочили из своего горящего убежища и тотчас попадали, скошенные пулями. В Мурзайкине заговорили патриотические чувства, его охватила неуемная радость, точно это он только что подбил вражеский танк. Но два других танка прорвались на линию траншей к пошли в тыл, не обращая внимания на оборонявших высоту советских воинов. В это время раздалась команда: «Отсечь пехоту!» Мурзайкин, пригнувшись к брустверу, нажал на спусковой курок. Он почувствовал толчок в плечо, но ничего не увидел впереди. Старшина, крикнув ему что-то, показал рукой направо и тут же свалился на дно траншеи: он был то ли ранен, то ли контужен. И вдруг у самой траншеи, с той стороны, куда показывал старшина, появился немец в каске. Мурзайкин ошарашенно выпустил по нему всю обойму, тот ткнулся лицом в землю, перестал шевелиться. Но в траншею прыгнул другой немец. Он ловко выбил из рук Мурзайкина винтовку, свалил его и старался огромной ручищей дотянуться до горла. Они барахтались на дне траншеи тяжело дыша. Вдруг старшина поднялся и уложил немца прикладом винтовки.

Атака была отбита. После боя санитары начали выносить из траншеи раненых, среди них оказался и старшина, который спас жизнь Мурзайкину. Он был ранен в плечо. Прощаясь с Иваном Филипповичем, сказал: «Я еще вернусь. Встретимся в Берлине, товарищ капитан!»

Мурзайкин снова прошел на НП командира полка. Майор Чигитов похвалил его за мужество. Но на вопрос, как добраться до штаба дивизии, Иван Филиппович услышал:

— Связи со штабом нет, полк держит круговую оборону в окружении и ждет помощи от командования.

— Как же мне быть? — испугался Мурзайкин.

— Не знаю, Иван Филиппович!

— Может, по рации можно связаться?

— Рация не работает, под минометный обстрел попала.

Мурзайкин хотел выяснить — будет ли кто-нибудь послан с донесением в штаб дивизии, но майора в это время позвали к телефону. Стало известно, что на левом фланге полка наступает немецкая рота. Майор, отдал приказание артиллеристам накрыть неприятеля шрапнелью и предупредил всех своих командиров, чтобы они экономно расходовали боеприпасы. Командир артиллерийского дивизиона, приданного полку, как будто этого и дожидался: он доложил, что шрапнельные снаряды на исходе — осталось всего на один залп. Мурзайкину майор приказал пойти в балку, куда вывели раненых, и помочь санитарам и медсестрам организовать им первую помощь:

— Эвакуировать их некуда, дорога в медсанбат отрезана. Придется своими силами лечить.

Сопровождал Мурзайкина ординарец командира полка, рыжеволосый, веснушчатый и очень словоохотливый парень.

— А штаб дивизии где? — спросил его Мурзайкин.

— Штаб дивизии был в деревне Сергеевка, в пяти километрах отсюда, но вчера ее заняли немцы. Куда переехал штаб, не знаем. По закону оттуда должна быть подана телефонная связь. Но, видно, никак не могут пробиться к нам.

Общительный ординарец понравился Мурзайкину. Иван Филиппович спросил, откуда тот родом.

— Из Белоруссии, — охотно ответил солдат. — Из Логойска. Слыхали про такой город? В восемнадцати километрах от старой польской границы. Я работал в леспромхозе. У нас там большой леспромхоз был. На всю Белоруссию славился. Теперь там немец лютует.

Мурзайкин не прочь был расспросить парня о его родителях, но воздержался. Чтобы заполнить возникшую паузу, поинтересовался:

— Как вас зовут?

— Алесь Карнач.

— Редкостная фамилия, — сказал Иван Филиппович, выходя в балку, где была развернута санитарная часть полка.

Мурзайкина окликнул раненый старшина.

— Мое ранение — пустяк, — заявил он, — кость не повреждена, а мясо заживет, лишь бы заражения не было. А вот как быть с лейтенантом? У него раздроблено бедро, ему срочно нужен хирург.

— Надо бы попытаться его эвакуировать, — сказал Мурзайкин, — но как?

— У меня есть план, — оживился старшина. — Надо дождаться ночи и на подводах проехать в Соболенку. Я дорогу туда хорошо знаю, могу сопровождать: несколько раз ездил туда за продуктами. Поедете с нами?

— А вдруг там немцы?

— Нет, они туда не дошли. Они перерезали лишь дорогу. Нам нужно перехитрить немцев и проселочными дорогами прорваться к своим. Ведь сплошной линии фронта здесь нигде нет!

Старшим среди медиков оказался врач, представительный мужчина средних лет. Некоторое время он работал вместе с Угой Атласовной в медсанбате и потому был знаком с Мурзайкиным.

— Как вы, Иван Филиппович, попали сюда? — спросил он.

— Ехал в тыл, а попал на передовую, — иронизируя над собой, ответил капитан. — Меня ждут в штабе армии, а я не могу выбраться отсюда.

— Придется вместе выходить из окружения…

— Говорят, дороги нет.

Врач пожал плечами, заметив, что в этот полк он заехал ненадолго, чтобы помочь эвакуации раненых, и вот застрял.

— Значит, мы люди одинаковой судьбы, — заключил Мурзайкин. — И нам непременно сегодня же нужно постараться выбраться отсюда.

— Только вместе с ранеными! — ответил врач. — Я не могу их бросить.

Над расположением полка показались немецкие самолеты. Бомбы, которые они сбрасывали, падали прямо на боевые порядки. Врач приказал носилки с тяжелоранеными внести в укрытие, остальным рассредоточиться и замаскироваться. Налет длился недолго, но после него в овраг стали подносить и приводить новых раненых. Врач попросил Мурзайкина взять одного санитара и добраться до ближайшей деревни, авось там в сельской аптеке что-нибудь осталось из медикаментов и перевязочного материала, очень нужны бинты и вата.

Деревня лежала в котловане, в двух километрах от боевых порядков, вытянувшись вдоль небольшой речушки. Ночью Мурзайкин не заметил ее — было там не более пятидесяти дворов. Иван Филиппович усомнился, едва ли там когда-нибудь была аптека, но все же решил сходить. У него возникла идея — перенести всех раненых в деревню и расположить в домах. По крайней мере, можно будет обеспечить нормальный уход. Врач без слов понял намерения капитана и страдальчески улыбнулся.

— Майор не хочет распылять силы, — сказал он Мурзайкину. — От полка осталось не более батальона. Во время немецких атак мы все — медики, санитары, повара — идем в бой, даже легкораненые берут в руки гранаты или винтовки. Майор решил с этой высоты никуда не уходить: окопаться и ждать подкрепления. Деревня лежит в низине, поэтому майор Чигитов боится туда отходить. К тому же, там нет ни одного каменного здания. С точки зрения тактики, все правильно.

Капитан Мурзайкин не терял надежды добраться до штаба армии: там его ждал заместитель командующего. Так имеет ли право Чигитов удерживать его здесь? Разве не ясно, что долг командира полка всячески содействовать Ивану Филипповичу в том, чтобы он добрался до штаба армии. Тем более что мелкими группами легче выходить из окружения.

Сопровождавший Мурзайкина санитар оказался человеком бывалым: воевал с финнами, имел ранение и теперь вот вынес с поля боя уже свыше сорока человек. Ему полагается награда, и он представлен к ордену. А то, что полк оторван от штаба дивизии и находится в окружении, санитара вроде бы и не беспокоило.

— Я с первого дня на передовой, — рассказывал он. — Сначала был в саперном батальоне, сюда попал из госпиталя. За четыре месяца всего повидал. И в окружении бывал. Выберемся и на этот раз. Наш майор башковитый, знает свое дело.

Жителей в деревне, как и следовало ожидать, не было. Санитар знал, что аптеки в деревне нет, но все же пошел с Мурзайкиным.

— Зато тут есть автомобиль, в дровянике школы стоит, — таинственно сообщил санитар. — Поскольку вы инженер-автомобилист, посмотрите, проверьте эту машину. Может, на ней сможем вывезти раненых.

— Как вывезти? — удивился Мурзайкин. — Ведь дороги перерезаны.

— Если машина исправна и вы сможете ее вести, то не сомневайтесь, товарищ капитан, мы прорвем вражеский заслон.

На осмотр машины много времени не понадобилось. Мурзайкин проверил бензобак, аккумулятор, включил зажигание: мотор работал отлично. Проверил скаты, запасное колесо. Все было в исправности, даже ящик с инструментами оказался на месте.

— Чей же это автомобиль? — спросил Иван Филиппович. — Кто его сюда завел?

— Автомобиль наш. Майор приказал его спрятать и взорвать, если поступит приказ отойти на новый рубеж.

— Ну и чудеса! — недоумевал Мурзайкин. — А шофер где?

— В том-то и дело, что шофер погиб на переправе. Машину мы доставили сюда на руках. Эх, простить себе не могу, что не научился в свое время шоферскому ремеслу!

Санитар повел Мурзайкина в приземистый дом в центре деревни. Над входом — вывеска: «Сельпо». Ключ от замка висел на гвозде, вбитом в косяк, мол, лучше входи по всем правилам, чем бить стекла, ломать двери.

— Ни за что не поверю, чтобы где-нибудь здесь не была припрятана мануфактура — разный там ситец, полотно. Надо бы поискать, очень пригодится для перевязки ран. — Мурзайкин считал, что для раненых нужно найти дом с подвалом или погребом, чтобы не тратить время и силы на сооружение укрытия. Решили осмотреть помещение школы, которое стояло особняком за околицей. Но под зданием школы подвала также не оказалось. Наиболее подходящим убежищем для раненых, по мнению Мурзайкина, был погреб с высокой крышей-настилом. Очевидно, из-за близости почвенных вод в этих местах многие строили погреба почти на поверхности, обкладывая их землей. Этот погреб выделялся своими размерами и добротностью. Казалось, что он был специально возведен для военных нужд. Полуподвал-погреб был заперт, на двери висел большой замок. Его пришлось сбить ломом. Изнутри помещение было выложено красным кирпичом, а пол залит цементом. Кроме порожних кадушек, бутылей и ящиков здесь ничего не было. Санитар шагами измерил площадь пола, прикинул, сколько раненых можно будет разместить.

— Вот только где взять перевязочный материал? — вслух подумал Иван Филиппович.

— Чует мое сердце, что товары где-то припрятаны, зарыты в землю. Как бы нам пошукать? — отозвался предприимчивый санитар.

Решили вернуться к зданию сельпо. Несколько раз обошли его, осмотрели двор, деревянный сарай. Ничто не подтверждало предположения санитара, скорее всего эвакуация государственного имущества была произведена своевременно, без спешки и паники. Капитан Мурзайкин готов был больше не задерживаться в деревне, но вдруг откуда-то из-за сарая послышался ликующий голос санитара. Иван Филиппович обернулся и увидел хилого старика с жиденькой бородкой в кафтане, в шапке-ушанке и в старых валенках, обшитых резиной от автомобильной камеры. Санитар вел его к Мурзайкину и одобрительно похлопывал по спине.

— Я давно дожидаюсь вас, — сказал старик, — мне обязательно нужно было увидеть своих. Наш председатель мне наказал, чтобы я из деревни уходил последним, вместе с нашими войсками, а запасы хлеба спалил. Вот и решайте теперь. Один я не берусь за такое дело.

Оказывается, колхозниками этой деревни было зарыто в землю больше ста пудов пшеницы, гречихи, пшена, муки и несколько кадушек окороков. Старику поручили все это охранять. В глазах старого крестьянина, когда он смотрел на советского офицера, был вопрос: «Нашу деревню сдадите немцам или, может, все же задержите их?»

Мурзайкин, отводя взгляд, ответил:

— Я доложу командованию.

Санитар, все еще широко улыбаясь, еще раз хлопнул старика по плечу:

— Ну, старина, давай знакомиться. Меня зовут Афанасий Апухтин. Из Москвы я, с Преображенской заставы.

— А меня кличут дед Ермил. Фамилия Петряев. Отца звали Григорием.

Санитар подал ему руку. Капитан Мурзайкин, чувствуя некоторую неловкость от того, что первым не представился старожилу, тоже пожал маленькую кисть старику, назвал свое звание, фамилию. И тотчас завел разговор о своей нужде.

— Понимаешь, отец, для раненых срочно нужен перевязочный материал, спирт или водка, йод и другие лекарства. Не припрятано ли где у вас такое?

Старичок сочувствующе покачал головой:

— Ой, нет… своей аптеки у нас не было, за всем ходили к соседям. А там немцы.

— А сельпо чем торговало? Ситец и простыни были там? — вступил в разговор Афанасий Апухтин.

— Сельпо уехало за две недели до того, как начали падать снаряды. Подчистую собрали все и увезли.

Санитар ласково тронул старика за плечо.

— Ты главный хозяин деревни, — сказал он, — что можешь дать сейчас для раненых?

Старичок, сделав знак подождать, торопливо заковылял за сарай — там у него было убежище, нечто похожее на погреб — и вскоре вынес тяжеленный кусок копченой свинины и банку меда.

— Для себя держал, — доложил он. — Остальное закопано, теперь все передаю в ваши руки. Я покажу вам тайник. Только вы мне потом бумагу дайте, что все получили для армии. Мне перед правлением колхоза нужно будет отчитаться.

— Спасибо, отец, спасибо, а бумагу дадим, не беспокойся, — заверил Мурзайкин. — А пока до свидания, мы доложим начальству и придем снова. Жди, отец.

— Ранен майор. Нужна срочная эвакуация в медсанбат, — встревоженно сообщил врач, когда вернулись Мурзайкин и Апухтин. Иван Филиппович подошел к носилкам, стоящим под одинокой березкой — на них лежал Чигитов. Около раненого хлопотала худенькая девушка, медсестра. Чигитов шевельнул пальцем левой здоровой руки. Сестра обернулась к Мурзайкину:

— Товарищ капитан, наклонитесь к майору, он хочет что-то вам сказать.

— Пробейтесь в штаб армии. Расскажите там обстановку. Наш полк будет стоять здесь насмерть. Мы не отступим. Ждем подкрепления. Возьмите машину, она в школьном сарае. Захватите с собой раненого старшину. Он мой порученец…