Сразу за школой распахивало свои бескрайние просторы холодное, заснеженное поле. Небо было мутным, мглистым, солнце едва проглядывало сквозь туманную муть, спускалось к горизонту. Морозило. Мела поземка.

— Петр Петрович, может, все же вернемся? — опять заметил Кирилл, опасливо поглядывая по сторонам. — Начинается метель. Не застрять бы где.

Верхоленский вяло ответил:

— Метель вас пугает с утра. Говорят, волков бояться — в лес не ходить. Не ждать же нам здесь весны!

Харьяс, чтобы отвлечься от грустных воспоминаний, заговорила с лаборанткой. Давно ли она работает, сколько классов окончила.

Уга сказала, что в прошлом году окончила седьмой класс. Дальше учиться не смогла — тяжело заболела мать. И ей, старшей в многодетной семье, пришлось оставить школу. Но теперь маме стало лучше, она даже сама управляется по хозяйству, поэтому Уга поступила на работу.

— Вот подзаработаю немного, куплю себе пальто, валенки, осенью снова пойду учиться.

— Кем же ты хочешь быть? — спросила Харьяс, всей душой сочувствуя девочке.

— Сначала думала врачом или учительницей, а вот бригадир советует пойти в химический техникум. Говорит, когда начнут добывать фосфорит и сланец, для химика дел тут будет полно. А мне очень хотелось бы жить поближе к семье. Я бы маме помогала. Братьев и сестренок легче было бы учить.

— Не тяжело тебе работать с геологами?

Уга вскинула на Харьяс глаза, большие и синие, как полевые васильки. В них было столько изумления!

— Что вы! По-моему, даже сторожиха нашей школы работает больше чем я. Прежде мне приходилось вместе со взрослыми убирать хлеба. А теперь… мне даже стыдно. Здесь и делать-то почти нечего: перемою посуду в лаборатории, принесу образцы руды с поля, истоплю печку, заполню журнал. Иногда постираю кое-что… Мне ведь положен оклад уборщицы лаборатории, а платят, как лаборантке. Ой, мне все так завидуют в селе!

— Значит, нравится работа? — сказала Харьяс, любуясь девочкой. — Я очень рада, и тоже советую тебе стать химиком. По моему мнению, эта профессия самая интересная. Я вот скоро окончу Московский химико-технологический институт…

— Значит, вы уедете отсюда? — с сожалением произнесла Уга.

Верстах в десяти от села остановились. Профессору помогли выйти из саней. Харьяс и Уга вслед за мужчинами, проваливаясь в глубоком снегу, подошли к группе рабочих, которые бурили землю.

— Товарищ начальник, сегодня работать больше нельзя, — обратился к Мурзайкину один из бурильщиков. — Портится погода. Видите, какие тучи набегают, а нам еще надо добираться до деревни.

Мурзайкин представил рабочим Петра Петровича и рассказал гостям о работе на этом участке. Уга тем временем набрала ведро руды для анализа.

Верхоленский и Чигитов были так заняты рудой, что не заметили, как разыгралась вьюга. В десяти-пятнадцати шагах уже не стало видно людей. Ветер, вздымая вихри снега, кидал его в лица. Профессор снял очки и, ничего не видя, топтался на месте, кляня взбесившуюся стихию.

— Не зря говорят, если выйдет в дорогу домосед, обязательно разыграется непогода. На этот раз пурга, должно быть, разошлась в мою честь, — проговорил Петр Петрович, пряча лицо в воротник тулупа, белого от снежной пыли. — Куда же нам теперь деваться?

— Нужно срочно возвращаться в Вутлан, — ответил Чигитов, поглядывая в ту сторону, где стояли сани. — Харьяс, где лошади?

— Здесь. Идите сюда, — отозвалась Харитонова. Ее голос то слышался совсем рядом, то вроде бы доносился из глубокой пропасти. — Поторапливайтесь, не то заметет дороги, не доберемся до дома.

Буровщики, разместившись в санях, развернули лошадей.

Когда повозки выстроились одна за другой, Мурзайкин прыгнул в первую, ведущую, и хлестнул лошадей…

Выбрались на большак, проехали несколько десятков метров, повернули в сторону деревни, и вдруг передняя лошадь по брюхо провалилась в сугроб. Бедное животное жалобно ржало, вертело головой, трепыхалось всем телом, как рыба, попавшая в сачок, но выбраться из западни не могла.

Наезжая одна на другую, остановились остальные подводы. Головная лошадь, видимо, сбилась с дороги.

Буровики, те, кто помоложе, повскакивали с саней, стали искать твердое, наезженное место — дорогу. Но в разбушевавшейся стихии невозможно было ориентироваться. Снежные вихри хлестали по лицу, снег набивался за воротник, в рукава, ноги проваливались в бездонные сугробы.

— Ну, вот видишь, Харьяс, даже твое присутствие не оберегло профессора от неприятности, — сказал Кирилл. Он сидел на одних санях с Харитоновой и Угой и хотел чем-нибудь расшевелить их. Но те, молчаливо съежившиеся под одной брезентовой накидкой, не подали голоса. Тогда Чигитов шутливо добавил: — Неужели же мне суждено так бесславно погибнуть среди родных полей? В боях с Колчаком не погиб, а здесь… И никто меня не оплачет, не вспомнит добрым словом.

— Рано вздумал прощаться с жизнью, — сказала Харьяс. Из-под накидки донесся приглушенный смешок ее и Уги. — А уж если погибнешь, потомки воздвигнут тебе нерукотворный памятник, здесь, среди поля, в назидание малодушным.

— Сейчас начать благодарить или потом? — Кирилл нащупал под брезентом руку молодой женщины, сжал ее.

С тех пор, как Чигитов понял, что между Мурзайкиным и Харьяс не существовало ничего такого, что могло бы оскорбить его чувства, он стал держаться уверенней, смелее.

Впереди произошло какое-то движение. Все решили, что нашли дорогу. Подводы сдвинулись и тут же снова остановились. Передняя лошадь опять утонула в сугробе.

Верхоленский вылез из саней, прошел вперед, вернулся и теперь, чтобы не окоченеть, переминался с ноги на ногу.

— Может, нам с Петром Петровичем попробовать добраться до деревни пешком? — обеспокоенно шепнул Чигитов. — Кто-нибудь согласится же провести нас.

— Об этом не может быть и речи. Нельзя в такую пургу отделяться от людей, можно заблудиться и погибнуть. По-моему, нужно распрячь лошадей, сделать шалаш и укрыться до утра, — заявила Харьяс.

Пожилые мужчины, сидевшие в соседней подводе, как бы в подтверждение этих слов, распрягли лошадей, привязали их вокруг своих саней. И уселись под прикрытием животных, плотно прижавшись друг к другу и накрывшись кто чем мог — дерюгой, кулем, охапкой сена.

Уга, дрожа от холода, выскочила из-под брезентовой накидки, побегала вдоль саней, подошла к рабочим. Те посадили ее в самый центр образовавшегося круга.

— Я ведь не одна, — сказала она. — Там тетя Харьяс и Кирилл.

— Здесь места хватит для всех, — отозвался кто-то. — Чем больше народу, тем теплей.

Но Харьяс, беспокоясь о профессоре больше чем о себе, подвела его к своим саням, помогла снять енотовый тулуп, а Кирушу пальто и, постелив все это в затишье, приказала мужчинам лечь. Те, послушно, как дети, подчинились ей, прижались друг к другу спинами. Харьяс прикрыла их сверху своей брезентовой накидкой, сама присела рядом.

— Только не спать, — строго сказала она. — Если будет одолевать сон, о чем-нибудь говорите. Сказки рассказывайте.

— Сказка на воротах, загадка на столбе, — вспомнил Кирилл чувашскую пословицу. Но профессор и на нее не отозвался.

Мужчины, окружавшие Угу, о чем-то говорили и беспрерывно курили. Девушка не вытерпела, прикрикнула:

— Вы что, хотите, чтобы я задохнулась дымом? Сейчас уйду от вас.

Ей ответили сразу несколько человек:

— От дыма теплее становится!

— Дым сон прогоняет.

— Дым от простуды оберегает!

К утру пурга утихла. Небо прояснилось, показались звезды. И хотя было еще совсем темно, люди зашевелились. Стали запрягать лошадей, расходиться по своим саням. Наконец, тронулись.

В морозном воздухе звонко раздавался скрип полозьев, храп продрогших коней, голоса людей.

На востоке занималась заря…

У околицы Вутлана геологов встретила толпа. Среди нее выделялся коренастый человек, одетый по-городскому.

Чигитов тотчас узнал его. Это был Ягур Ятманов, председатель Чувашского Центрального совета народного хозяйства.

Он отделился от людей и побежал навстречу геологам. Около саней, в которых сидели Петр Петрович, Кирилл и Уга, Ятманов остановился. На его лице были и радость, и гнев.

«Как ты мог допустить, чтобы профессор подвергался такой опасности? — говорил его взгляд, брошенный в сторону Чигитова».

— Сейчас мы напоим вас, Петр Петрович, чаем, можно и в баньке попариться, если не возражаете, а потом уложим спать, — заботливо сказал Ятманов, помогая профессору выйти из саней. — Правда, у нас здесь черные бани. Но, по мнению врачей, они имеют даже некоторые преимущества: хорошо дезинфицируются дымом, то есть более гигиеничны.

— Какая баня, какой сейчас сон? Я прекрасно выспался! — заявил Верхоленский, готовый немедленно приступить к работе. — Нам дорог каждый час. Позавтракаем, и за дело.

— Где вы ночевали? В какой деревне? — удивился Ятманов.

— В поле ночевали. И представьте, не хуже, чем в гостинице, — улыбнулся профессор и показал на Харьяс. — Разве с такой хозяйкой пропадешь.

Ягур укоризненно посмотрел на свою землячку, но ничего не сказал. Харьяс слегка подтолкнула Чигитова: «Чего он злится?»

Кирилл, также не чувствуя за собой вины, только пожал плечами.

К лучшему дому деревни, отведенному для Верхоленского, почти одновременно с геологами и Ятмановым подъехали еще две подводы с медиками и старшим волостным милиционером. Ягур отозвал врача и фельдшера в сторонку и попросил их сделать все возможное, чтобы профессор не заболел.

— Кроме того, проверьте все, что будет подано на стол. Птица должна быть свежей, доброкачественной, калорийной. В общем, вы отвечаете за его здоровье.

Пока профессора опекали медики, Ятманов приказал Мурзайкину никого к нему не пускать, а сам с Чигитовым и Харитоновой пошел в сельский Совет. Здесь он превратился в того властного и требовательного Ятманова, который несколько лет тому назад отстранил от занимаемых должностей Кирилла и Прагуся.

— Отдаете ли вы себе отчет в том, какое ответственное дело поручило вам чувашское правительство? — заговорил Ягур, сев напротив Кирилла и Харьяс. — Профессор Верхоленский первый ученый, который еще в царское время заинтересовался геологическими богатствами Чувашии и открыл их. А вы его чуть не заморозили в степи! Кто дал вам право рисковать жизнью такого человека?! Зачем вы повезли его в поле, навстречу ночи и бурану? Почему не дождались меня? Ведь в Москве вам было сказано, что я встречу профессора в Элькасах, без меня вам не следовало делать ни одного шага!

— Это не мы профессора повезли в поле, а он нас, — попыталась возразить Харьяс.

Ятманов не удостоил ее даже взглядом и продолжал отчитывать, главным образом, Кирилла.

— Так вот, Чигитов, ты был хорошим солдатом, но плохим руководителем. Таким, как я вижу, и остался. Ничему не научился, опять не оправдал моего доверия. Поставить под удар жизнь профессора Верхоленского! Смотри, чтобы подобной безответственности больше не было! Иди, ты свободен, а с Харитоновой мне еще нужно поговорить.

Кирилл вышел из сельского Совета и уныло побрел по улице. Горько у него было на душе от такой несправедливости. Профессор — человек избалованный, что вздумает, то и делает, а Чигитова за это отчитывают, как мальчишку. Да еще в присутствии Харьяс, перед которой ему хотелось выглядеть настоящим мужчиной. Интересно, о чем Ятманов говорит сейчас с ней?

Чигитов уже подходил к дому, в котором отдыхал Верхоленский, когда его обогнали, обдав снегом, сани. В них сидел парень в овчинном тулупе. Натянув вожжи, он остановил лошадь.

— Ты из экспедиции? — обратился к Кириллу, угадав в нем нездешнего жителя. — А Харьяс Харитонову знаешь? Ей срочная телеграмма. Может, примешь?

Кируш здесь же, среди улицы, расписался в получении телеграммы и, не подозревая, что она личного характера, распечатал ее, прочитал:

«Тоомас вчера приехал из Гамбурга сообщи когда вернешься Москву целую Моника».

Чигитову стало не по себе: он никак не ожидал, что у членов такой важной экспедиции могут быть еще и какие-то личные, не имеющие отношения к геологии, дела. И уж совсем его опечалило то, что таким человеком оказалась Харьяс. Какое отношение к Харитоновой имеет этот Тоомас? Почему Моника сообщает ей о его прибытии? Да еще срочной телеграммой? Неужели для Харьяс это так важно, даже когда она находится в нескольких сотнях километров от Москвы?

А что, если Харьяс и этот самый Тоомас любят друг друга? Ну, конечно, так оно и есть! Дурень, он ревновал ее к Мурзайкину, а она, оказывается, думала совсем о другом человеке.

Когда же он, наконец, поймет эту женщину, то вроде бы близкую и родную, то снова чужую и недосягаемую.

Как передать ей телеграмму, чтобы она не догадалась, что ему известно ее содержание?

Во дворе дома прохаживался милиционер, недавно прибывший из Вутлана.

— Тут телеграмма получена, — обратился к нему Чигитов, — Как бы вручить ее Харитоновой? Она в сельсовете.

Милиционер послушно взял телеграмму, в раздумье повертел ее, окинул взглядом улицу и, заметив двух школьников, с любопытством разглядывающих его, поманил их к себе. Мальчишки с холщовыми сумками за спиной вихрем подлетели к милиционеру.

— Вот эту бумажку нужно срочно доставить в сельсовет, Харьяс Харитоновой. Понятно? О выполнении задания доложите мне. Живо!

Ребята, не разбирая дороги, по колени утопая в снегу, помчались в другой конец деревни.

Чигитов был знаком с Тоомасом Лилиенталем. Как-то случайно встретившись с Харьяс на площади Пушкина, они вместе забежали к ее подруге Монике, которая из типографии перешла на работу в экспедицию Коминтерна и жила в гостинице «Люкс». У нее в номере сидел высокий красивый молодой человек. Моника представила его как эстонского революционера-подпольщика, пробравшегося в Москву через Швецию и Финляндию. Потом они еще несколько раз встречались. Тоомас рассказывал, что он моряк, плавал на океанских пароходах, побывал во многих странах мира — во Франции, Англии, Италии, Японии, Испании. Из слов Лилиенталя было ясно, что в Советской России, в Москве, он задержится недолго. А вот куда думает отбыть — не говорил. И никто его об этом не спрашивал.

Кирилл вспомнил, как загорались глаза Харьяс, когда Тоомас упоминал Суэц, Яву, Мадагаскар, Босфор. Но тогда Кирилл почему-то не придавал этому особого значения. Он считал Лилиенталя женихом Моники. В таком случае, как же понимать ее телеграмму? Выходит, что все это время между ним, Кириллом, и Харьяс стоял этот иностранец!

В первой половине дома хлопотали врач и фельдшерица, в другой — отдыхал Петр Петрович.

— Я осмотрела профессора, пока никаких признаков простуды нет, — стала объяснять врач Чигитову. — Температура нормальная, дыхание везикулярное, в зеве чисто… Посмотрим, что будет к вечеру. Переутомился он, конечно. А вы? Как вы себя чувствуете?

Вскоре из сельсовета вернулась Харьяс. Кирилл бросал на нее вопросительные взгляды, не раз порывался спросить, когда она намерена отбыть на свидание с Лилиенталем. Но та и вида не подавала, что получила телеграмму, и тем более, что собирается покинуть экспедицию.

После обеда, приготовленного под руководством врача, Петр Петрович, лежа на крестьянской деревянной кровати, диктовал Чигитову свой доклад о выявленных запасах фосфоритов и сланцев в районе Вутлан — Элькасы. Доклад он должен был передать представителю чувашского правительства, Ятманову.

— Как чувствуют себя остальные члены нашей экспедиции? — спросил он у Кирилла, когда кончил диктовать.

Чигитов успокоил Петра Петровича, все здоровы, настроение отличное…

Ему не давала покоя телеграмма. Он уже собрался было сказать о ней Верхоленскому, как в комнату вошел Ятманов.

— Ты чего мешаешь Петру Петровичу отдыхать? — набросился он на Кирилла.

Профессор остановил его:

— Не он мне мешает, я ему не даю покоя: попросил помочь подготовить мне доклад.

— После такой трудной ночи вам нужно отдыхать. Доклад успеете написать, когда приедем в Чебоксары.

— Когда вы планируете выезд?

— Как только вы отдохнете, придете в себя. Лошади готовы.

— Зачем же так глупо тратить время? — всполошился Верхоленский. — Я здоров, полон сил. Поехали немедленно. Только по дороге я хотел бы завернуть в Элькасы. Надо проверить, как там идут дела.

Решили, что сопровождать профессора будут Харитонова и Мурзайкин, а Чигитов останется здесь, чтобы руководить бригадой буровиков.

Когда подводы тронулись в путь, Кирилл заметил среди провожающих Угу, лаборантку здешней бригады геологов. Ее нежное личико выглядело опечаленным, глаза-васильки были мокры от слез.

— Когда они теперь вернутся? — спросила она Кирилла.

— Профессор из Чебоксар поедет прямо в Москву…

— Я спрашиваю о Харьяс…

— Харьяс тоже торопится в столицу. Там у нее очень важное дело. Она сегодня телеграмму получила. Так что показала здесь хвост и ускользнула, — проговорил Чигитов, ревниво глядя вслед удаляющимся подводам.

— Зачем вы так говорите о Харьяс? — обиженно проговорила Уга. — Она добрая, хорошая. И обязательно приедет сюда, как только окончит институт. Она сама мне говорила.