Река Эль, родившись где-то в туманной глубине леса, выбегала на равнинный простор. И только приближаясь к деревне Элькасы, ее русло плавно огибало как бы вздыбившийся взгорок Эль-ту. Здесь река становилась шире, полноводней и, если смотреть сверху, напоминала чубук старинной чувашской трубки.

Но сейчас русло реки было сковано льдом, занесено снегом. И Эль-ту, подобно голове великана, покоилась под огромной белой папахой. Только с одной стороны подрытый людьми, обдутый ветрами, как голый затылок, чернел ее отвесный склон.

С повозки, первой выехавшей из леса, спрыгнул высокий худощавый человек. На нем были длинный енотовый тулуп, меховая шапка, теплые, с высокими голенищами бурки. Чтобы согреться и размяться, он, широко разводя руки и притопывая ногами, сделал несколько шагов вслед удаляющейся повозке. Потом остановился, приподнял заиндевелые очки и, щурясь, посмотрел в сторону поднимавшегося солнца.

Это — геолог Петр Петрович Верхоленский, он возглавил вторую геологоразведочную партию, направленную в Чувашию из Москвы.

Солнечные лучи едва пробивались сквозь молочно-белые облака, затянувшие небосвод. Северный ветер, стелясь по земле, взвихривал сухую снежную пыль. Все это не предвещало доброй погоды.

Геолог сошел на обочину дороги, сосредоточенно всматривался в проезжавшие мимо сани. На них везли буровые приспособления, приборы, инструменты. На самых последних санях лежали прямые длинные бревна, вроде телеграфных столбов. Они предназначались для сооружения буровой вышки.

В этих краях профессор Верхоленский оказался не впервые. Лет пять назад он обнаружил здесь месторождение фосфорита. Теперь ему и его группе предстояло решить вопрос, каковы запасы этой ценной руды. И, если они значительны, начать ее разработку.

— Что, озябли, Петр Петрович? — соскочив с одной из повозок, подбежал к профессору Чигитов. Он был одет не так тепло, как Верхоленский, но в нем бурлила горячая, жаждущая деятельности кровь. Впрочем, и на одежду ему жаловаться было бы грешно: драповое пальто с меховым воротником, расшитые красным и белым романовские валенки, шайка с длинными ушами, шерстяной шарф, кожаные на меху варежки.

Крестьяне, зябко ежившиеся в своих чапанах и потертых полушубках, смотрели на него почтительно и с откровенной завистью. Кирилл Чигитов — студент геологоразведочного института, ученик Верхоленского. Он, кажется, больше всех здесь заинтересован в том, чтобы на чувашской земле началась разработка фосфоритных залежей.

— К горе напрямик, пожалуй, не подойти, — сказал профессор, бодро шагая рядом с Чигитовым. — Уж очень глубокий снег…

Проезжая дорога, извиваясь по снежному полотну, бежала вдоль берега реки к деревне. Эль-ту оставалась в стороне.

Кирилл крикнул ведущему вознице, чтобы тот остановил лошадей.

— Где же Харьяс? Она обещала подготовить подъездные пути к Эль-ту, — сказал он, оглядывая окрестности.

— Харьяс, видимо, как попала в свою родную деревню, так и забыла обо всем. Не нужно было женщине поручать такое дело, — недовольно проговорил Петр Петрович.

— Что вы, она многим мужчинам утрет нос!

— То-то и видно. Мы проехали девять верст, а она не организовала расчистку снега в десяти метрах от деревни. А время не ждет, вот-вот разыграется метель.

Кирилл, раздосадованный не менее профессора, кинулся к возчикам:

— У кого есть лопаты? Начнем прокладывать дорогу! В это время до них донеслось протяжное:

— Э-й-йй!

Взглянув в сторону Эль-ту, Верхоленский и Чигитов увидели группу людей, размахивающих шапками, руками и даже лопатами.

Это была Харьяс со своей «командой». По их энергичным жестам Чигитов понял — подъезд к Эль-ту расчищен со стороны деревни. И это было очень разумно, — между лесом и пригорком лежал глубокий овраг… Лошади вновь тронулись.

Показались крайние деревенские избы.

Чигитов и Верхоленский, чтобы срезать путь, направились к Эль-ту напрямик, через заснеженное поле.

Харьяс, вскочив на неоседланную лошадь, — очевидно, кто-то из мужчин прискакал на ней на расчистку снега — крикнула:

— Петр Петрович, я сейчас приеду за вами!

Она смело спустилась по крутому склону и, оставляя за собой снежный вихрь, понеслась им навстречу.

— Эта женщина в самом деле кому угодно утрет нос, — улыбнулся профессор.

С Харьяс Верхоленский познакомился в Чувашском представительстве. Она появилась там, узнав о готовящейся экспедиции, и попросила зачислить ее в штат. Петр Петрович и слушать не хотел. Недостатка в людях не было, да и не женское это дело — зимой ковыряться в земле. За нее стал просить Чигитов. Он отрекомендовал ее как уроженку тех мест, очень серьезную и деловую женщину, старшекурсницу химико-технологического института. Скрепя сердце, Верхоленский уступил.

Предубеждение Петра Петровича убывало с каждым часом…

Поздоровавшись и спрыгнув с лошади, Харьяс подвела ее к профессору. Тот не без смущения ответил:

— Дорогая, вы мне очень льстите, если полагаете, что я в свои годы еще способен вскакивать на коня. Благодарю вас, но я уж лучше как-нибудь доковыляю. По крайней мере, буду цел. Знаете, в моем возрасте нужно опасаться, как бы людям не причинить дополнительных хлопот.

Кстати, вы знакомы с Ятмановым, который ходатайствовал перед Москвой о разработке недр Эль-ту?

— Конечно, — ответил Чигитов. — Он тоже из нашей деревни, мы с ним вместе воевали в гражданскую. Теперь он здесь большой человек.

Когда они поднялись на гору, Харьяс сказала:

— Петр Петрович, мои односельчане поручили мне пригласить вас на обед. Может быть, вы распорядитесь, кому что здесь делать, и мы сходим перекусим и отдохнем…

Профессор не стал отказываться.

Когда все первоочередные вопросы были разрешены, он предупредил Чигитова:

— После обеда съездим в Вутлан. А пока распорядитесь, чтобы рабочие, не мешкая, приступали к установке вышки.

Вутлан — небольшое село, расположенное в нескольких километрах отсюда. Там работала другая группа экспедиции, прибывшая из Москвы несколькими днями раньше.

Харьяс не хотела отставать от профессора.

— Да что вам там делать? — пытался отговорить ее Петр Петрович. — Пожили бы спокойно в родной деревне. Кто знает, когда еще вам придется здесь побывать.

— В Элькасах у меня никого из близких не осталось, — упорствовала Харьяс. — Папа не вернулся с германской, мама и младшая сестренка умерли в голодный год… К тому же, постпред приказал мне заботиться о вас. Приедете в Вутлан, озябнете… Да и сейчас пора пообедать, отогреться…

Петр Петрович и Кирилл, поторапливаемые Харьяс, направились в Элькасы.

Колхозники, прослышавшие о профессоре Верхоленском и его миссии, встретили гостей очень радушно. В самом большом и чистом доме на центральной улице для гостей был приготовлен обед. Не забыли и о пиве.

Чигитов побаивался, что кто-нибудь в присутствии Петра Петровича вспомнит о его неудачном председательствовании. Но односельчане вели себя так деликатно, предупредительно, что все его опасения вскоре рассеялись. Добрые, мудрые люди, они-то, несомненно, понимали, что был он тогда неопытным желторотым птенцом. А вот теперь… Думал ли кто тогда, что он станет образованным человеком, что сам профессор, разгадавший тайну Эль-ту, будет обращаться с ним, как с равным.

Да, все по-другому стало в родной деревне… Ничто не напоминало о кулаках и коштанах, которые, кажется, совсем недавно бесчинствовали здесь. Очень хотелось Чигитову встретиться со своим бывшим другом Прагусем. Но, оказалось, что его давно не видели в деревне — работает где-то на железной дороге.

Пообедав и согревшись, московские гости отправились в Вутлан.

Лошади бежали рысью. Профессор, подняв высокий воротник теплого тулупа, задумчиво глядел перед собой.

Долго ехали молча. Уже возвышенность Эль-ту осталась позади. Люди, работающие на ней, стали казаться крошечными букашками. Узкая зимняя дорога, попетляв, выбирая место поудобнее, нырнула в тихий, заснеженный лес.

Когда миновали лес, показались крыши Вутлана.

В деревне разыскали бригадира экспедиции Мурзайкина. Последние годы он проводил главным образом в разъездах. Не успеет вернуться из одной экспедиции, готовится к следующей. Так и не окончив институт, стал опытным специалистом в геологии.

Угощая гостей чаем, Иван вытащил из портфеля топографическую карту. За пару недель, проведенных здесь, ему удалось основательно ознакомиться с содержанием подземных кладовых Вутлана.

Слегка бравируя своей осведомленностью, он сообщил, что толщина пласта фосфоритов по всей площади залегания не менее метра. Надеясь удивить профессора, Иван кинул на Харьяс выразительный взгляд и добавил:

— А известно ли вам, что залегает под фосфоритами? Сланец! Нет, вы только вообразите, какие богатства хранит здешняя земля! Вот вам и топливо для электростанции будущего химзавода!

— Ну, что ж, прекрасно. Однако прогнозы относительно сланца несколько преждевременны. Все зависит от его качества. Анализ не делали?

— Нет, не делали, но пробовали жечь. Горит, как каменный уголь.

— Прекрасно, прекрасно. Но прежде все же давайте разрешим проблему фосфоритов. Уточнили, какой процент содержания в породе?

— Не меньше двадцати процентов.

— Ну, что ж, это очень утешительно…

— Петр Петрович, а почему бы одновременно не начать дело по добыче и переработке сланца? — вмешался в разговор Чигитов. — Мне кажется, что этим мы ускорим разрешение обеих проблем.

— Не сомневаюсь, не сомневаюсь, мой юный друг, — ответил Верхоленский и пожелал немедленно отправиться в поле, где работали разведчики.

— Скоро начнет темнеть, Петр Петрович, и ветер крепчает… Как бы не разыгрался буран. Может, съездим завтра утром? — попытался удержать его Кирилл.

Но профессор не желал сидеть без дела ни единой минуты.

Беспокоясь за Харьяс, Чигитов посоветовал ей остаться в селе:

— Мы там не задержимся. Зачем тебе мерзнуть?

— Нет, я тебе не доверю Петра Петровича. Заморозишь еще где-нибудь, — ответила она.

— Какая ты строгая и неумолимая, — думая о своем, заметил Кируш. — Да, Харьяс, ты ведь здесь долго жила, когда скрывалась от Пухвира!

Молодая женщина побледнела. Нет, она не забыла, что именно здесь, на околице села, в школе работала сторожихой, в тесной каморке стала матерью… Отсюда, тайком от Фадея Фадеевича, проводила в Казань Маню. А потом долго, с тоской и болью в душе, ждала ответа от Христова. Здесь ее застала и трагическая весть о смерти самых близких ей людей — сестры и матери.

Интересно, жив ли Фадей Фадеевич? Ведь он и тогда был уже немолодым. Что известно о Мане? Где она? Как живет?

— Мне бы хотелось забежать в школу, когда будем проезжать мимо. Хоть на одну минутку… Только уж вы подождите меня… — попросила Харьяс.

Выехали на двух санях. На первых сидели Чигитов, Верхоленский и Мурзайкин, на других — Харьяс с лаборанткой, красивой молоденькой девушкой по имени Уга. Она приходилась племянницей хозяину дома, в котором снимал комнату Иван.

Узнав, что Харьяс хочет забежать в школу, Уга объяснила:

— Так это надо не туда. Там школа была раньше. Теперь открыли новую. Почти в центре села. Фадей Фадеевич у нас давно не работает. Теперь там другие учителя, все молодые.

Спрыгнув с саней, Харьяс постучалась в дверь бывшего школьного здания… Как нелегко, оказывается, снова встретиться со своим печальным прошлым, если даже от него и осталось-то одно воспоминание.

Дверь открыл седовласый невысокий человек…

— Фадей Фадеевич! — узнала его Харьяс. И почему-то заплакала, может, ей больно было видеть его таким старым и беспомощным? Или это была тоска по Сергушу, голосок которого когда-то оживлял ее мрачный закуток? И вот, очевидно, навсегда умолк. Во всяком случае, для нее.

— Девочка… Харьяс… — Фадей Фадеевич развел руки, как бы призывая ее в свои, отцовские объятия. И Харьяс прильнула к его хрупкой, слабой, стариковской груди. — Откуда ты взялась? Ну, проходи, проходи, а то тут холодно. А сынок где же? Что же ты его не привела?

Харьяс прижалась лбом к стене и не оторвалась от нее до тех пор, пока не выплакала всю боль, скопившуюся за последние годы. Потом, расстегнув пальто, села за стол и обо всем рассказала.

Фадей Фадеевич ее утешил:

— Найдется. Попомни мое слово, найдется. Где-нибудь в детском доме. Подрастет, сам подаст голос. Кровь человеческая ведь такая, призывает к себе…

— Спасибо, Фадей Фадеевич, только тем и живу. Как Маня? Где она? Пишет?

Старый учитель, не скрывая радости, рассказал, что долго поначалу не было вестей от дочери. Так же вот, как она, убивался и он. Потом дала о себе знать. Жива, здорова, вышла замуж. Муж какой-то болгарин. Хвалит очень — дескать, и умный, и красивый. Сынок уже имеется. Живут в Донбассе, в гости зовут. Да как ему в такую даль пускаться!

Дорогой Фадей Фадеевич, знал бы ты, какую рану нанес и без того кровоточащему сердцу Харьяс! Теперь ей ясно, почему Тодор так и не отозвался: Маня не передала ему письмо. А впрочем, может и не поэтому. Ведь она, Харьяс, стала женой ненавистного Тодору человека.

Лучше бы не слышать всего этого…

Да так ли? Отчего же ей сразу легче стало? Как будто она вдруг освободилась от какого-то невыполнимого зарока! До сих пор она отказывалась от всего, что могло составить ее женское счастье. И теперь ясно почему: ждала Христова. Теперь некого ждать.