Став сотрудником газеты, Чигитов поселился в Москве. Теперь ему не приходилось бывать в Мытищах. Редко он виделся и с Яндураевым, хотя по-прежнему считал его своим другом. Сегодня занятий не было, и он, сразу же после работы, даже не заходя домой, поехал к Анатолию.

Хотелось поговорить, излить душу, да и узнать, как он там живет, чем дышит, какие планы строит на будущее.

Анатолий оказался дома, и они, едва успев поздороваться, заспорили, какая профессия лучше и перспективней.

— Я пойду во втуз, на машиностроительный факультет, — как всегда категорически заявил Яндураев, развалившись на диване. — Решил стать инженером-механиком. С такой специальностью нигде не пропадешь, в любом конце земли схватят с руками-ногами.

— А по-моему, работа разведчика земных недр более интересная. Понимаешь — всегда в новых местах, что-то ищешь, что-то находишь… А вот Харьяс… Она все расхваливает Менделеевский… Просто влюблена в химию.

— Ну, а ты влюблен в Харьяс и хочешь на ней жениться. Скажешь, нет?

— Что ты говоришь! Харьяс на таких, как я, даже внимания не обращает.

— Брось ты носиться со своей Харьяс! Харьяс, Харьяс… Что в ней особенного? И вообще… подумаешь, подвиг совершила — в шестнадцать лет ребенка сделала! Да если на то пошло, в сравнении с тобой она ноль без палочки. Она кончика твоего ногтя не стоит! Ты в семнадцать лет белогвардейцев лупил. Я на твоем месте до сих пор ходил бы в сапогах со шпорами и сводил с ума всех красавиц Москвы. А он чуть в обморок не падает, как увидит чувашку Харьяс! Чучело ты гороховое. Брось ты о ней, соломенной вдове, даже думать. Слушай, хочешь познакомлю тебя с подругой Зины? Она повар. Понравится — будешь всю жизнь до отвала есть котлетки де-воляй.

Кируш оскорблен до глубины души. Кто дал право Анатолию так унижать Харьяс! Да знает ли он, какая она чистая и гордая… Но какой смысл толковать об этом с Яндураевым, выйдет новый скандал, да и только.

Чтобы не отвечать на его болтовню, Кируш сделал вид, что сильно заинтересовался замысловатой росписью вазы, стоящей на комоде.

Еще одно неуважительное слово о Харитоновой, он встанет и уйдет.

Яндураев, поняв настроение гостя, снова заговорил о профессиях:

— Знаешь, давай вместе поступим на машиностроительный факультет. Вдвоем и учиться будет легче, и работать…

— Я уже решил идти в геологоразведочный.

— Тебя, конечно, теперь могут принять и в институт журналистики — работаешь в редакции… Там тебе будет легче, чем во втузе.

— Из редакции я ухожу.

— Да что ты? С Иревли не поладил?

— Перешел на дневное отделение рабфака.

— Это дело! Одобряю! Живу же я на одной стипендии, проживешь и ты. И вообще: что такое — журналист?! Вот инженер — совсем другое дело. Помню, когда я еще работал в редакции, пошел в поликлинику. Молоденькая девушка стала заполнять на меня амбулаторную карту, спросила — кем работаю. Я сказал — «журналист», и она записала — «регистратор». Скажи я — «инженер» — такой ошибки не вышло бы. На твое место Иревли кого хочет посадить?

— Приглашают, кажется, Харьяс, но она едва ли согласится.

— Опять Харьяс! Можно подумать, что на ней свет клином сошелся!

Кируш сделал вид, что не понял Анатолия, и стал расхваливать свою будущую специальность:

— Я хочу быть одним из тех, кто откроет несметные богатства в недрах земли в Чувашии, на Урале, на Кавказе, в Сибири, на Дальнем Востоке. Это такое счастье — всюду побывать, все изведать, принести пользу людям!

— Если так — тебе лучше поступить в институт цветметзолото, — посоветовал Анатолий. — Уж если ты решил что-то искать, ищи золото, — по крайней мере самый ценный металл.

— Самое ценное — железо, — возразил Кируш. — Государство, у которого много железа, считается самым сильным и богатым…

— Что ты сделаешь из железной руды, если не будет топлива? — заметил Яндураев. — Я считаю, что важней железа — каменный уголь и нефть. Вообще же у геологоразведчиков — собачья жизнь. Все время скитаться там, где еще не ступала нога человека. Нет, это не по мне. Другое дело — инженер… Пришел с работы — принял душ, отдохнул, сходил в кино или театр, а то с друзьями посидел в ресторане… И культурно, и приятно. Нет, я не дурак, жизнь инженера ни на какую другую не променяю.

— Ты, дорогой, всегда думаешь только о собственной выгоде, — ответил Кируш. — А нужно жить для того, чтобы быть полезным людям.

— Разве инженер не заботится о человечестве? Он изобретает машины, которые облегчают труд человека. Или возьми Циолковского. Он хочет построить ракеты, на которых люди полетят на другие планеты. Разве это не благородное дело?

— И все же самое благородное дело на земле — это строительство бесклассового общества.

— Согласен. Но для строительства коммунизма нужны образованные люди! И если говорить о жизни каждой отдельной личности, то все зависит не от того, какой институт окончен, а от того, какую склонность в дальнейшем проявил человек, — ни с того, ни с сего занесло Яндураева. — Окончив полиграфинститут, можно стать управляющим трестом, индустриальный — председателем горсовета, после планово-финансовой академии — лектором.

— Но агроном, какие бы склонности ни проявил — врачом не станет.

— Правильно, врачом может и не стать, но кто возьмет на себя смелость утверждать, что его не изберут депутатом или на какую-нибудь руководящую должность?!

Чигитов, утомленный этим бессмысленным разговором, махнул рукой:

— Я говорю, что дважды два — четыре, а ты — споришь: нет, семью семь — сорок девять.

И встал из-за стола. Но Анатолий еще не выговорился:

— В прошлом веке были Онегины, Печорины, Рудины, — так называемые «лишние люди». Теперь рождается новое сословие, что ли, вечных студентов. Из рабфаков они идут в институты, из институтов — на курсы повышения квалификации, потом — в разные там академии. Всю жизнь учатся. Не знаю как ты, а я им не завидую. После института я сразу же поеду в Чувашию. Первое время поработаю инженером, а там, может быть, и продвинусь по служебной лестнице…

— А я и не подозревал, что ты мечтаешь о карьере руководителя.

— Почему не мечтать? На производстве я уже поработал. Выходец из крестьян, о себе в анкетах пишу — «рабочий». Чем не подхожу? Конечно, в Москве рассчитывать на высокий пост едва ли возможно, а в Чебоксарах, я уверен, добьюсь достойного положения.

Кируш уже собрался было уходить, как в комнату ворвалась запыхавшаяся хозяйка дома. Не стесняясь постороннего человека, Зина бросилась на грудь Анатолия и горько зарыдала.

— Ревизия была. Обнаружили недостачу в триста рублей. Могут отдать под суд, — проговорила она, горько всхлипывая.

Яндураев бросил на друга взгляд, полный мольбы. Кируш его понял и кивнул на дверь. В сенях он вынул из внутреннего кармана пиджака деньги, передал Яндураеву:

— Возьми. Здесь ровно триста. Отдашь, когда сможешь. — И ушел.

Анатолий положил перед Зиной тридцать ассигнаций. Он был уверен, что она, полная признательности, тотчас утешится и бросится ему на шею. Но Зина, потрясенная, безучастная ко всему на свете, продолжала сидеть неподвижно. Казалось, она даже не видела денег, которые должны были ее спасти.

Анатолий, чтобы обратить на себя внимание, опустил ей руку на плечо, как ребенка погладил по спине. Стал утешать:

— И чего ты так расстроилась? Подумаешь, растрата — каких-то триста рублей! Да и с кем такого не случалось?

Янковская высвободилась из объятий, пересела на другое место. Ей не давала покоя мысль — куда могли деться деньги? Работала она честно, злоупотреблений не допускала…

Собрав ассигнации, Анатолий направился к двери:

— Деньги кому отдать? Бухгалтерии? Может, вместе сходим?

Зина молча поднялась и вышла за ним.

В привокзальный буфет они явились робкие, как провинившиеся дети. Анатолий незаметно вручил Зине сверток с деньгами, сел за ближайший стол, за которым клевал носом захмелевший посетитель.

Прячась за соседом, Анатолий осмотрел шумный, насквозь прокуренный зал буфета. Он боялся, как бы кто из знакомых не увидел его здесь.

Янковская прошла за драпировку — там был кабинет заведующего. Вон он сидит, жирный, как боров, с огромным животом. Зина рассказывала о нем — никакого образования не имеет, а на этой должности держится много лет. А она такая грамотная, полгода поработала буфетчицей, и — растрата… Уж не заведующий ли ее и надул?

— О чем ты размечтался, парень? — прервал размышления Яндураева сосед по столу. — Думаешь, не знаю? Ишь ты, — погрозил он пальцем. — О девушке, о любимой!

Анатолий посмотрел ему в глаза. Они были мутными, как заросшие ряской лесные озерца.

— Кто не думает о девушке, тот не познает сладости жизни, — продолжал тот философствовать. — Так что, мечтай, желай! Но помни, рано или поздно за это придется расплачиваться.

Подвыпивший человек хотел еще что-то сказать, но к столу подбежала Янковская, счастливая, улыбающаяся. Она схватила Толю за руку и потащила к выходу.

— Никакой растраты нет, — сообщила она, сияя глазами, и, скрестив руки, повисла у него на шее. — Просто бухгалтер ошибся. Когда я расплакалась, он решил еще раз проверить мои накладные, и все сошлось. Ой, я так рада, так рада!

И тут же, среди улицы, на глазах прохожих, в ярком свете луны прижалась к Анатолию. У него зашумело в голове, застучало в висках. Он обнял женщину и, забыв о том, где находится, стал ее целовать.