Яндураев, встретившись с Чигитовым, похвалился:

— В понедельник иду сдавать экзамены на рабфак, сразу на третий курс. Я ведь окончил школу ФЗУ, а это приравнивается ко второму курсу.

Срок дневного обучения на рабфаке — три года, вечернего — четыре. На вечерний рабфак принимают на любой курс — нужно только успешно выдержать экзамены. Кируш тоже подумывал сдать сразу на второй курс, но дадут ли ему путевку?

Он побежал в комсомольскую ячейку и тут же вернулся ни с чем. Сказали, что секретарь, Миша Оппенгейм, ушел в райком и до обеда не вернется.

— Тебе, видно, не дали путевку, но ты не беспокойся, на будущий год получить обязательно, — утешил его Анатолий. — Ты ведь и работаешь у нас меньше года.

Аполлон и Петр, стоявшие у соседних касс, неодобрительно покосились на Яндураева. Разве дело в том, сколько времени человек работает на этом предприятии?

— Если хочешь знать, Чигитов больше тебя имеет прав на путевку. Он участник гражданской войны, — не выдержал Аполлон.

Анатолий пропустил реплику товарища мимо ушей и, размахивая путевкой, стал бродить по наборному цеху.

В китайской секции он сказал, что после окончания рабфака непременно пойдет в полиграфический институт, в латышской — в промышленную академию, в немецкой — в институт красной профессуры. Перед наборщиками других секций он рисовал не менее заманчивые картины своего будущего. Наконец, остановившись около ассирийца — тискальщика набора — Анатолий панибратски стукнул его по спине, спросил:

— Ты, Мишка, как считаешь, кто самый главный в типографии — директор или технорук?

Коричневый, как плитка шоколада, ассириец, которого все почему-то называли Мишкой, польщенно засмеялся, обнажив удивительно белые зубы, добродушно ответил:

— Ты кем хотел бы стать?

— Нет, Мишка, ты мне скажи откровенно, на кого бы ты стал учиться на моем месте — на директора типографии или на технорука?

— Я хотел бы работать цинкографом, очень интересное дело, — продолжая улыбаться, ответил ассириец. — Тогда я перевел бы на цинк все интересные картинки.

Анатолий разочарованно махнул рукой — тоже мне, нашел интерес — и зашагал дальше.

Он уже собрался перекочевать в соседний, переплетный цех, но в дверях столкнулся с бригадиром.

— Товарищ Яндураев, — остановил его тот. — Вы еще долго будете болтаться? Почему не у кассы? Когда начнете разбирать вчерашний металл?

Анатолий мгновенно почувствовал себя сброшенным с лучезарных высот на грешную землю. Оказывается, путевка — путевкой, а ему нужно по-прежнему выполнять опостылевшее дело, готовиться к экзаменам… И вообще между его мечтой стать почитаемым руководителем типографии и довольно прозаической действительностью — трудная дорога длиной в несколько лет. Понурив голову, он поплелся к своей кассе.

В обеденный перерыв обеспокоенный Чигитов снова помчался в комсомольскую ячейку. И здесь выяснилось, что волновался он напрасно: в списке рекомендуемых на учебу в вечерний рабфак стояла и его фамилия.

Экзамены он сдавал вместе с комсомольцами типографии.

Яндураева, мечтавшего поступить сразу на третий курс, приняли на первый. Чигитов был зачислен на второй.

Петр и Аполлон потом долго потешались над Яндураевым:

— Тебе надо было сдавать экзамены на четвертый курс, тогда, возможно, над тобой сжалились бы и приняли на второй.

— Ты вот что, Анатолий, чтобы еще раз не осрамиться, всем говори, что хочешь стать наркомом, тогда уж, наверняка, станешь хотя бы мастером в типографии…

Спустя несколько дней Яндураев, встретившись с Чигитовым в коридоре университета, где проводились занятия вечернего рабфака, похвалился:

— Я ведь больше не ишачу в типографии. Пустая, неинтересная работа! Меня взяли в редакцию газеты «Чувашский крестьянин», в отдел писем. Так что с сегодняшнего дня я — журналист! Слышишь, как это звучит, — журналист! — не то что — наборщик типографии! Зарплата — сто семнадцать рублей в месяц, — персональный оклад… До сих пор такую ставку никому не давали. Это раза в три больше, чем оклад сельского учителя. Если учесть, что еще будет гонорар рублей пятьдесят-шестьдесят… соображаешь? Одно плохо — нет отдельного кабинета.

В воскресенье он заявился на квартиру к Чигитову, в Мытищи:

— Больше не могу жить в общежитии… Там вконец потеряешь к себе уважение… Да и писать мешают. А мне ведь нужно писать… Я — журналист! Помоги мне найти отдельную комнату.

Кируш был рад успехам друга и не забывал того, что благодаря ему приехал в Москву. Он хотел хоть чем-нибудь быть полезным Яндураеву.

— Пани Янковская с прошлого года сдает комнату. Я был у нее, когда искал для себя угол. Это недалеко отсюда, если хочешь — сходим.

— Почему сам не снял? Плохая комната?

— Комната хорошая, да вот плата мне не по карману.

— Веди. Я не буду жмотничать. Журналист должен жить в хороших условиях. Может, придется пригласить кого, или еще что…

Домик с мезонином, принадлежавший Зине Янковской, стоял на самом берегу озера. Рассказывали, что она русская, несколько лет назад вышла замуж за поляка. Но вскоре ее муж уехал в Варшаву, где и проживает по сей день. От этого брака у нос только и осталась иноземная фамилия…

Анатолию понравилась комната, светлая, просторная… Не меньшее впечатление произвела на него и хозяйка.

В конце зимы редактор газеты «Чувашский крестьянин» выехал в командировку в Самарскую губернию и в Башкирскую республику. А вскоре заболел его заместитель. Газету стал подписывать секретарь Чувашской секции отдела агитации и пропаганды Центрального Комитета ВКП(б) Васильев. Он познакомился с сотрудниками редакции, бывал и в типографии, однажды говорил с Чигитовым.

В другой раз им довелось встретиться в редакции газеты, куда Кирилл принес заметку. И вот при каких обстоятельствах. Васильев попросил секретаря редакции, Леонида Иревли, показать ему полученные в этот день письма.

Иревли взглянул на стол Анатолия, стоявший напротив, ответил:

— Письмами у нас ведает литсотрудник Яндураев, но он только что поехал в Ивантеевку. Сегодняшнюю почту он, должно быть, запер в ящик стола.

Васильев подошел к рабочему месту Яндураева и, заметив в углу корзину для бумаг, почему-то заинтересовался ее содержимым. Он сел на стул и, сунув руку в корзину из морского камыша, вытащил оттуда скомканный лист бумаги. Разгладив его ладонями, стал вслух читать: «Я от имени чувашей, проживающий в Томской губернии в районе Топки, шлю вам привет. — Сделав паузу и обведя примолкший штат укоризненным взглядом, продолжал: — Я старый человек. Нынче мне исполнилось шестьдесят девять лет. Мой старший сын погиб в борьбе с Колчаком. В прошлом году померла старуха. Младший сын — в Красной Армии. Остался я совсем один. И некому мне помочь — воды принести, дров нарубить. Да и есть уже нечего. Работать не могу по слабости здоровья и старости. Нет ли такого закона — чтобы мне оказали хоть какую помощь. Ответ прошу напечатать в газете. Я хоть и слаб стал глазами, а постоянно читаю газету «Чувашский крестьянин».

— Почему не ответили старику? — спросил Васильев у ответственного секретаря редакции. — Говорите, Яндураев возглавляет отдел писем? Он что же, со всеми корреспонденциями так расправляется?

Иревли краснел, бледнел, кидал тревожные взгляды на заветную корзину, — кто знает, что еще таится в ее камышовом чреве!

Васильев наклонился и вынул следующее письмо. Оно пришло из чувашской деревни Кузнецкого уезда. Секретарь местной комсомольской организации разоблачал спекулянта, торгующего тухлой рыбой. Автором третьего письма был крестьянин деревни Богдашкино Ульяновской губернии. Он сообщал, что кулацкий сын хотел насильно жениться на дочери бедняка. Девушка убежала в город. Сын кулака мстит семье девушки, а местная милиция бездействует.

Так Васильев извлек из корзины литсотрудника Яндураева двадцать семь писем. Они были присланы со всех концов страны. Прочитав их, Васильев наложил резолюции: «Срочно дайте ответ», «Направьте в прокуратуру», «Подготовьте к печати…».

— Вы что же, всегда так работаете или только в отсутствие редактора? — спросил он Иревли. Леонид, багровый, как жженый кирпич, пробормотал:

— Яндураев недавно просматривал корреспонденцию. Я никогда не замечал, чтобы он… чтобы он так делал…

Представитель ЦК связался с председателем правления Центриздата. В тот же день был издан приказ: Яндураева с работы снять, на должность литсотрудника отдела писем принять Кирилла Чигитова.

— От фирмы «Яндураев» и следа не осталось, — с грустной усмешкой изрек Иревли, как только ушел Васильев.

Вечером на квартиру к Кирушу заявился Анатолий.

— Ликуй! Меня низвергли, тебя возвысили! Наверное, теперь будешь важный и надутый, как мыльный пузырь, — зло выговаривал он, стараясь как можно сильнее уязвить друга. — Куда деньги будешь девать? Может, меня хоть своим секретарем сделаешь? Много не запрошу.

Кируш подавленно молчал. Он сочувствовал товарищу, оправдывал его раздраженное состояние. Но разве не сам Анатолий виноват в том, что произошло? Нужно было честно и добросовестно работать. Когда нибудь он и сам это поймет, а пока что…

Чтобы не беспокоить хозяев квартиры, Александру Макаровну, Архипа Прокопьевича и их малолетнего сына, Кируш предложил Яндураеву выйти прогуляться.

Тот не возражал. Ему было безразлично, где изливать свой гнев.

Стоял ясный зимний вечер. Слегка морозило. Под ногами приятно похрустывал снег. По небу, как бы щурясь в улыбке, плыла огромная луна. По ярко освещенной улице торопливо сновали люди. В клубе фабрики «Вискоза» вот-вот начнется фильм «Бабы рязанские». Не мешало бы посмотреть, да не то настроение…

В душе Анатолия бушевала ненависть к Кирушу, он клял себя: «И на кой шайтан я его направил в Москву. Всюду он мне становится поперек дороги!»

С языка Кируша также готов был сорваться упрек: «Брось обижаться на людей. Не меня, — другого бы приняли. Сам же во всем виноват, пустомеля!»

Анатолий, как бы почувствовав настроение друга, шел молча.

Миновали вагонный завод, подошли к мостику, повисшему над заснеженным оврагом. Здесь, на открытом для ветра месте, Яндураев, зябко поежившись, поднял меховой воротник спортивной куртки.

— Заглянем, что ли? — кивнув на деревянную хибарку с вывеской «Закусочная», чужим жестким голосом пригласил он. И пинком ноги приоткрыл стеклянную дверь.

В зале было накурено и жарко, как в сельской караулке.

За высокими круглыми столиками стояли мужчины и потягивали пиво. Среди них оказались знакомые Яндураева, они радушно здоровались с ним, приглашали к себе. Анатолий, холодно ответив на приветствия, потащил Чигитова в дальний угол. Выпил большую граненую кружку слегка подсоленного пива, заговорил:

— Перехожу учиться на дневной рабфак. Попробую жить на одной стипендии. Знаю, будет трудно, но как-нибудь… Надо как можно скорее поступить в институт.

Кируш обрадовался перемене его настроения:

— А почему бы тебе не вернуться в типографию? Там тебя снова возьмут, хоть сейчас.

— С таких денег, какие я имел в редакции, снова идти на тридцать пять рублей? Ну нет, — Анатолий оскорбленно блеснул узкими глазами, спрятал их за толстыми, вроде бы опухшими веками.

— Разве же хватит стипендии и на жизнь, и на оплату квартиры!

— Зина согласна держать меня в долг, стану инженером — расплачусь.

— А если до осени останешься без стипендии?

— Успешно сдам экзамены — не останусь. Эх, досада! Шут дернул редактора двинуть в командировку! Будь он на месте — жил бы я припеваючи!

— Не нужно было так относиться к своим обязанностям.

Анатолий горько усмехнулся.

— Если бы знал, где упаду, соломки бы подстелил.

— Наконец-то ты, кажется, понял, что сам во всем виноват.

— А тебе-то что за забота? Моя неприятность тебе на пользу пошла. Может, ты хочешь сказать, что не рад этому, а?

Как можно говорить с таким человеком! Ослепленный гневом, он воспринимает все, даже дружеское участие, в извращенном виде.

В пивном зале становилось все труднее дышать. Электрическая лампочка тускло светила сквозь клубы табачного дыма, смешанного с паром, поднимавшимся из кастрюли, в которой варили сосиски.

Кируш предложил Анатолию уйти отсюда.

— Не пойду! Всю ночь буду здесь пить! — зло буркнул тот.

Через неделю, когда Чигитов — дежурный по номеру — пришел в типографию, секретарь редакции Иревли представил его Харьяс:

— Наш новый литсотрудник. Вместо Яндураева работает, скромный, толковый парень.

— Леонид, ты что это вздумал меня с земляком знакомить? — рассмеялась Харитонова. — Мы с Кирушем росли в одной деревне и теперь живем рядом, в Мытищах.

— Вот как! А я и не знал. А вот что он тоже в тебя влюблен — не сомневаюсь, потому что все ребята из типографии к тебе неравнодушны. И, кажется, без взаимности.

Харьяс, как обычно, ответила шуткой.

— Но ты, Леонид, — исключение. О тебе я не перестаю думать ни днем ни ночью. И согласна ждать тебя до глубокой старости…

— Эх ты, возмутительница спокойствия, когда же ты всерьез обратишь внимание на мое страдание!

— Сказала же — в глубокой старости!

Иревли безнадежно махнул рукой и направился к метранпажу. А Кируш, схватив оттиски готовых гранок, вслед за Харьяс пошел в корректорскую. Там они сели рядом и стали сверять набор с оригиналом.

Когда верстается газета, приходится без конца считывать. У Харьяс большой опыт, и она гонит и гонит по гранкам Чигитова. А тот едва успевает за ней.

— Ты, кажется, как Яндураев, работаешь с прохладцей, — сказала она. — Не любишь держать корректуру. Смотри и в работе с письмами не перейми его опыт.

— Ну, знаешь, я сам был селькором. — Чигитов встал и направился к двери.

Харьяс почувствовала в его голосе нотку обиды:

— Я пошутила, Кируш, — виновато сказала она ему вслед. — Пожалуйста, не обижайся на меня.

Слова эти радостно затопили душу. Значит, ей не безразлично его настроение, значит, она боится его обидеть…

После работы Кируш, вдохновленный своим открытием, снова забежал в корректорскую. Он пригласил Харьяс на оперетту.

Харьяс отказалась — у нее совсем нет времени, нужно бежать в институт, готовиться к занятиям. Кируш не поверил.

— Что пишет Мурзайкин? — испытующе глядя в лицо Харьяс, спросил он.

— Иван? — ничуть не смутившись, переспросила она. — Приглашает в гости. Летом думаю съездить.

Такой жестокости от нее Кируш не ожидал: хладнокровно признаться, что Мурзайкин ей нужней и дороже его! А он-то… глупый, наивный человек!..