На свое первое комсомольское собрание в Москве Чигитов отправился вместе с ребятами, работавшими на том же складе. Они добрались до типографии — огромного, в целый квартал здания на берегу Москвы-реки, — к концу первой смены. Навстречу им двигался людской поток. Пришлось отойти в сторонку и подождать у ворот, пока схлынет эта лавина. До чего же много людей работает в типографии! Представителей каких только национальностей здесь не встретишь! Вот рядом с белокурым худощавым немцем, а возможно латышом, шагает черноволосый человек, несомненно, татарин. Одетый в поддевку со сборками широколицый мариец идет с удмуртом. Желтолицый низкорослый китаец беседует с коми, еврей с эрзей, башкир с венгром…

Кирилл Чигитов вдруг услышал родную речь. Двое парней, один сухощавый, темноголовый, другой круглолицый блондин, прошли мимо него и сели на скамейку на набережной. Оба в черных костюмах, одинаковых фетровых шляпах. Они беззаботно шутили, смеялись над чем-то. «Вот бы познакомиться с этими ребятами, — думал Кируш. — Может, земляки. Но как это сделать?» — Он направился в ту сторону, где сидели молодые люди. Прошел мимо них раз, другой, а заговорить постеснялся.

— Здесь, что ли, работаете? — наконец решился он. Ему не ответили. Подумаешь, какая невидаль для них встретить в Москве чуваша!

— Ты откуда? — спустя пару минут безразлично спросил худощавый.

— Со склада, — обрадовался Кируш. — Пришел на комсомольское собрание.

— Ха-ха-ха!.. Со склада, — засмеялся широколицый. — Мы спрашиваем тебя, из какой губернии приехал?

— Из Чувашской республики.

— Вот так и надо отвечать, а то «со склада», — проговорил худощавый и важно протянул Кирушу руку. — Познакомимся. Меня зовут Петром, а его — Аполлоном. Работаем в наборном.

Когда Чигитов назвал свою фамилию, Аполлон и Петр переглянулись:

— Чигитов? У тебя нет случайно брата? Недавно мы набирали статью какого-то Чигитова. В газете вышла. Не читал?

Узнав, что он — тот самый Чигитов, Аполлон и Петр тотчас потащили его в буфет, во дворе типографии.

— Надо обмыть! — сказали они. — Мы здесь каждого чувашского писателя обмываем. Как только появятся в газете стихи, статья какая или рассказ, автора ведем в буфет. Едим, что хотим, а его заставляем расплачиваться. А уж если выйдет книга — обедаем в ресторане. Сколько получил? Пятнадцать? Бери по две порции сосисок и крем-соду. Перед собранием как раз нужно подкрепиться.

— Вы не знаете Яндураева? — спросил Кируш, закусывая вместе с новыми друзьями. Только теперь он вспомнил: тот говорил, что работает в типографии.

— Анатолия? Ха! Он же в нашей бригаде! Земляк, что ли?

Из буфета пошли в клуб типографии, где должно состояться собрание. Там они встретили Яндураева.

— Кируш, — обрадовался Анатолий. — Как ты сюда попал? Неужели работаешь в типографии? А я только что вернулся из отпуска, хотел съездить к Ивану Мурзайкину спросить о тебе…

Чигитов рассказал все о своих злоключениях.

— Хорошо то, что хорошо кончается. Рад за тебя, — сказал Анатолий, пожимая ему руку. — Давай сядем рядом.

Народу собралось больше, чем на волостную конференцию у Чигитова на родине. Ребята заняли места. Кируш оказался между Анатолием и Петром. Перед ними сидели девушки. Петр, заигрывая с ними, важничал и ломался, как сухая ветка. Кирушу было почему-то неловко за нового друга, и он стал рассматривать зал, огромный, как театр. Как здесь шумно, весело, непринужденно!

Но вот на сцену вышел парень с черной густой шевелюрой и, чтобы обратить на себя внимание, постучал карандашом по графину с водой. Наступила тишина. Молодой человек на сцене, очевидно секретарь комсомольской организации, предложил избрать президиум.

— Харитонову, — крикнул кто-то.

— Чувашка, наш корректор, — с уважением сказал о ней Кирушу Яндураев.

Когда члены президиума заняли места, Чигитов, не веря своим глазам, узнал в Харитоновой землячку Харьяс.

Она была как прежде стройной и красивой, нет, стала еще красивей. А с каким достоинством держится! Как просто и со вкусом одета! Да Харьяс ли это?!

Члены президиума о чем-то посоветовались. Харитонова встала. Ей было поручено председательствовать.

Яндураев что-то шептал Кирушу, но тот ничего не слышал. Он думал о Харьяс. Сколько лет они не виделись? Лет пять-шесть, должно быть. Как она здесь оказалась? Давно ли? Работает корректором… Нужно отлично знать грамматику. Где она училась? Что окончила? А вот он до сих пор не поступил на рабфак…

Чигитов не сводит с Харьяс глаз. Как может она не видеть его, не чувствовать его присутствия! Харьяс, Харьяс, взгляни же сюда!

А на трибуну один за другим выходят комсомольцы. Все они выступают решительно и смело. Только Кируш, занятый своими мыслями, до сих пор не понял, о чем они говорят.

Если бы его заставили выступать перед такой огромной аудиторией, он от растерянности и смущения не смог бы произнести ни слова.

А вот Анатолий, оказывается, тоже очень смелый. Почти каждому оратору он задает вопросы. Потом поднял руку — тоже решил выступить. Аполлон и Петр смотрели на него с удивлением: раньше за ним такой активности вроде не замечалось. Все поняли — Анатолий важничал и рисовался перед Чигитовым. Знай, мол, наших. И Кируш в самом деле всему дивился и был признателен Яндураеву и за то, что тот посоветовал ему поехать в Москву, и за то, что он написал письмо к другу, и за то, что держался сейчас с ним доброжелательно и как с равным.

Харьяс предоставила Анатолию слово. Тот подошел к столу президиума и стал говорить. Кируш, напрягая внимание, слушал, но никак не мог понять, что же хотел сказать Яндураев. Путанным и многословным казалось его выступление.

И не только Чигитов так думал. Из зала стали раздаваться выкрики: «Давай короче!», «Выражайся точнее!», «Нечего толочь воду в ступе!».

Анатолию не понравилась реакция зала.

— Надо уметь вести собрание, — сердито бросил он в сторону Харьяс и, не окончив речи, пошел со сцены.

Харитонова, призывая комсомольцев к порядку, постучала карандашом по графину. И попросила Яндураева вернуться и продолжить свое выступление. Но тот обиделся не на шутку, как будто сам также не прерывал товарищей:

— Чего зря говорить, если никто не слушает…

И до конца собрания сидел надувшись.

А Кируш все размышлял о Харьяс… Подумать только, робкая, деревенская девчонка, столько пережившая, не опустилась, не пала духом, стала знатной работницей крупной столичной типографии, завоевала такое уважение людей… Чего добился он за эти годы? Ну, воевал против Колчака, вступил в комсомол, работал председателем сельского совета… И это все… А ведь у него жизнь была намного легче, чем у Харьяс.

Хорошо, что он на свою первую зарплату и гонорар купил костюм, а то совсем было бы стыдно перед ней. Вот только обут он все в те же штиблеты. В следующую зарплату обязательно нужно купить ботинки, а потом и пальто…

После собрания Кируш специально задержался в зале. Ему очень хотелось встретиться с Харьяс. А вот и она, красивая, стройная, уверенная в себе. Рядом с ней идет девушка, пышноволосая, и в такой же зеленой, нарядной, как и у Харьяс, кофточке.

Поравнявшись с Кирушем, который не сводил с нее глаз, Харьяс воскликнула:

— Кого я вижу! Здравствуй, Чигитов! Ты разве в Москве? Совсем недавно писал в газету из Элькасов… И вдруг…

Кируш сказал, что он работает на книжном складе Центриздата.

Харьяс попрощалась с подругой, сказав, что встретила земляка.

Они вместе вышли на улицу.

— Почему не учишься? Я в этом году окончила рабфак. Здесь, — Харьяс кивнула в сторону типографии, — работаю временно. В будущем году буду поступать в институт.

Кируш в свое оправдание стал рассказывать: воевал, работал, хотел поступить на рабфак, да опоздал…

— В каком году вернулся из армии? Не женился? Христов, говорят, погиб на фронте. Ты его после Элькасов не встречал?

Когда Кируш сказал, что воевал вместе с Тодором и что его потом отправили восстанавливать Донбасс, Харьяс сразу сделалась грустной.

Кируш заговорил о другом:

— Я слышал, что у тебя есть сын. Наверное, уже большой?

На лице Харьяс отразилось страдание.

— Моего Сергуша, когда ему было два года, украли нищенки. Я уже несколько раз объявляла розыск, но пока безрезультатно.

— Как украли? — едва выговорил Кируш.

Харьяс рассказала, как в голодный двадцать первый год она с сыном хотела уехать в Сибирь, как оставила его двум женщинам… Вытерев глаза, грустно добавила:

— Что я тогда пережила! Умереть хотела, под поезд бросилась, спасли.

— А не Пухвир ли все подстроил?

— Ответили, что нет у него Сергуша.

— Я видел его в Чебоксарах на ярмарке, на скрипке играл…

— Какое мне до него дело!