Чигитов, с котомкой за плечами, вышел из вагона и, стараясь не отставать от пассажиров, также прибывших из Нижнего, направился к привокзальной площади. Огромные, как горы, серые дома, низкое облачное небо и в черных крапинках асфальт… Так и кажется, что он уже обрызган дождем. Но дождя пока еще не было. И на фоне монотонного, приглушенного шума, как в лесу во время бури, бодрые выкрики носильщиков, осипшие голоса извозчиков, зазывающих пассажиров, звонкие крики мальчишек — продавцов газет. И всюду — люди, люди, люди… У откуда их столько взялось?..

Кируш уже несколько минут стоит на привокзальной площади. Он чувствует себя в этом человеческом потоке как щепка в реке во время весеннего половодья.

В какую сторону идти? Кого бы спросить? Но все так торопятся, даже боязно остановить, обратиться с вопросом. Он даже не заметил, как оказался у здания с огромными окнами. Только окна эти не простые, а зеркальные и на одном из них крупно написано: «Парикмахерская». Кируш робко всмотрелся в свое отражение. Какой же он бледный, исхудалый! Отросшие взлохмаченные волосы похожи на гороховую солому и лезут в глаза. А гимнастерка-то, гимнастерка… Вот уж не думал, что она у него такая старая и облезлая… Нет уж, лучше не смотреть в зеркало.

Из-за угла грязно-желтого здания появился трамвай. Люди ринулись к остановке. Поспешил туда и Кируш.

А надо ему на Большую Полянку, дом сорок восемь, в общежитие рабфака горной академии. Там живет друг Яндураева, Иван Мурзайкин.

Замечательный парень, этот Анатолий. Жаль, что он сейчас не в Москве.

В ожидании следующего трамвая Кируш решил выяснить, на какой остановке ему выходить.

Высокий, тучный мужчина в фетровой шляпе, к которому он обратился с этим вопросом, пренебрежительно взглянул на деревенского парня. И, задрав голову, стал сосредоточенно рассматривать крышу дома, возвышающегося на противоположной стороне площади.

Кируш уже хотел подойти к кому-нибудь другому, но тот все же снизошел, чтобы ответить:

— Тебе надо ехать не на этом трамвае, а на третьем. Он останавливается у бульвара. Вон там, — указал важный человек в шляпе.

Чигитову показалось обидным, что первый же москвич, к которому он обратился, отнесся к нему так высокомерно.

А имеет ли он на это право? Ведь теперь — Советская власть и такое барское пренебрежение к людям недопустимо. И вообще, еще нужно бы разобраться, кто этот человек и что из себя представляет!

А вот ему, Кириллу Чигитову, бояться и стыдиться нечего. Он в шестнадцать лет добровольно пошел на фронт и вместе с красными бил Колчака…

К тому же он приехал сюда работать и учиться. И у него есть друг — москвич. Да и едет он не куда-нибудь там… а в общежитие рабфака горной академии, где будет жить в одной комнате со студентом Иваном Мурзайкиным!

Ну, правда, вид у него далеко не столичный, да и говорит он по-русски с заметным акцентом… Ну так ведь он только что из деревни. Но пройдет немного времени, и этот самодовольный человек еще услышит о нем!

Перекинув котомку через плечо, Кируш, испуганно озираясь по сторонам, перешел через улицу. И как это люди не боятся здесь ходить — машины так и снуют, так и снуют, того и гляди сшибут. А вот и его трамвай, номер три. Весело позванивая и виляя прицепным вагоном, трамвай подошел к вокзалу, высадил пассажиров и, развернувшись, остановился. Толпа людей кинулась к нему. В дверях образовалась пробка. Странно было смотреть — вагоны пустые, а люди, застряв в проходе, ругали друг друга, и никак не могли продвинуться вперед.

Трамвай уже тронулся, когда Кируш ухватился за поручни, вскочил на подножку. Покупая билет, спросил:

— До Большой Полянки далеко ехать?

Кондукторша окатила его недобрым взглядом — дескать, слышишь же, называю остановки…

Кируш, устыдившись своего невежества, напряг внимание — вдруг ему на следующей выходить…

Пассажиры, толкая его, проходят вперед. Кое-кто спрашивает — сходит ли он сейчас. Кируш, вопросительно поглядывая на кондукторшу, уступает дорогу. Что ответишь, если сам не знаешь, когда тебе выходить…

Много раз останавливался трамвай. Уже, кажется, не осталось никого из тех пассажиров, которые сели у вокзала, а кондукторша все еще не назвала нужную ему остановку.

— Скажите, пожалуйста, скоро будет Большая Полянка? — почувствовав что-то неладное, спросил Чигитов у молодого человека, который положил руку на его плечо.

— Большая Полянка? — удивился тот. — Давно проехали.

— Уже Даниловский рынок. Тебе, парень, нужно было сойти на «Болоте».

Метнув в сторону беззаботной кондукторши взгляд, полный обиды и укоризны, Кируш пробрался к подножке, спрыгнул с трамвая. И оказался посреди широкой мощеной улицы, исчерченной стальными рельсами и по обе стороны которой возвышались серые холодные многоэтажные здания.

Каким чужим, затерявшимся в этом огромном городе вдруг показался себе Кируш! Стоило ли ему сюда ехать? Кто его здесь ждет? Кому он тут нужен?

Гляди-ка, уже вернулся его трамвай номер три и идет в ту же сторону, куда и ему нужно… Выходит, напрасно он поторопился сойти.

Но вновь сесть в трамвай он не решился: был обижен на кондукторшу. Поправив за плечами мешок, Кируш решительно зашагал за трамваем, только что пронесшимся мимо.

Казалось, что люди, проходящие по тротуару, знают, почему он идет пешком и какая досадная история с ним приключилась.

«Вот деревенщина!» — должно быть, думают все.

Он решил пока никого не спрашивать, как пройти к Большой Полянке. Вот дойдет до конца этой улицы, тогда можно будет и обеспокоить кого-нибудь вопросом. Десять минут, двадцать, тридцать, а конца улицы все еще не видно. Чего доброго, опять пройдешь нужное место. Миновав еще квартал, Кируш окончательно выбился из сил и остановился перед красивым, опрятным домом, выкрашенным в желтый цвет. Из парадного, опираясь на посох, вышел старичок в белом костюме. Остановив на Чигитове свой добрый понимающий взгляд, он поинтересовался:

— Вам кого, молодой человек?

— Далеко ли отсюда до Большой Полянки, — спросил Кируш, растроганный участием пожилого незнакомого человека.

— Недалеко, — охотно ответил старичок. — Но тебе, товарищ, лучше бы сесть на трамвай. Вероятно, приехал учиться? Издалека? Не из Татарии?

— Нет, из Чувашии. Хочу пока поступить на завод.

— Ну, ну, — одобрил москвич. — Вон видишь, стоят люди, это остановка. Садись на трамвай под третьим номером и как только кондуктор объявит — «Серпуховка» — сходи. Это четвертая остановка отсюда. Билет стоит семь копеек. Мелочь-то у тебя найдется? — и полез в карман своего белого пиджака.

Кируш поблагодарил старичка за внимание, заверил, что деньги у него есть, и заторопился к трамвайной остановке.

Встреча с добрым человеком так подняла его настроение, что и погода стала казаться не такой уж пасмурной и город не настолько уж чужим и неприступным.

Нет, что ни говори, а Москва хороша. Куда до нее столице Чувашии! Зря земляки хвастаются, что Чебоксары — вторая, Москва, зря, и напрасно он этому верил.

Подошел трамвай, Кируш, все еще обиженный на кондукторшу, раздумывал, стоит ли в него садиться.

Вскинув глаза на то место, где она должна стоять, он вдруг увидел мужчину с кондукторской сумкой через плечо. Это было для него открытием. Значит, по этому маршруту ходит не один трамвай! А он-то, глупый, волновался, боялся встретиться с кондукторшей, ставшей для него почти ненавистной. С легкой душой Кируш вошел в вагон, купил билет, попросил кондуктора сказать ему, где выходить. И, подняв котомку, прошел поближе к передней площадке. Очень скоро он услышал:

— Серпуховская площадь. Большая Полянка. Вы слышите, молодой человек? Вам выходить!

Чигитов был растроган. Кондуктор, как и тот вежливый старичок, уважительно назвал его молодым человеком, заботливо, несколько раз повторил, что ему нужно выходить.

У Кируша почему-то сразу расправились плечи, выпрямилась спина. Он почувствовал себя полноправным гражданином огромного, прекрасного и все еще немножко таинственного города — Москвы.

Ему хотелось всем делать добро. Выходя из трамвая, он помог старушке вынести корзину с чем-то очень тяжелым. Поддержал женщину, входившую в вагон с ребенком на руках. Его сердечно благодарили.

В сердце Кируша не осталось ни капли обиды, даже на ту кондукторшу, — откуда в самом деле ей знать, что он впервые в этом городе…

От полноты счастья не хотелось думать ни о том, что в кармане звенело несколько последних монет, ни о том, что ему негде приклонить голову.

Кто знает, как отнесется к нему студент Мурзайкин. Может, он и разговаривать не станет с незнакомым человеком.

Чигитов с замирающим сердцем поднялся на четвертый этаж общежития рабфака, где, как ему сказали, находится комната, в которой живет Иван Мурзайкин.

Постучавшись, он открыл дверь и увидел невысокого круглоголового паренька в городском костюме. Стоя у зеркала, тот завязывал галстук.

— Мне бы Мурзайкина. Ивана Мурзайкина, — робко произнес Кируш. Его поразило безразличное и даже высокомерное выражение лица студента.

— Это я, — не меняя позы, ответил Мурзайкин. — Кто такой? Чего надо?

Кируш, не зная, можно ли пройти, поставил котомку у ног, объяснил, кто он, зачем приехал в Москву и по чьему совету. И протянул руку с письмом Анатолия.

— Так-так, — важно произнес Иван, не проявив ни малейшего интереса к посланию друга. — Значит, земляк. Значит, хочешь жить и работать в Москве? А тебя что же, Чебоксары не устраивают?

Кируш торопливо стал объяснять — в рабфак он опоздал, работы не нашел…

— А в Москве, думаешь, легче найти работу? Да здесь скитаются тысячи таких, как ты. Безработным членам профсоюза выдают хоть пособие. Тебе же нигде копейки не перепадет. Так что напрасно потратил деньги на дорогу. Сколько израсходовал?

— В Чебоксарах разменял последнюю пятерку и… почти все истратил.

— Еще есть деньги? Как обратно поедешь?

— В Москве много заводов, неужели нельзя хоть какую-нибудь работу найти? Я готов пойти даже в дворники. Помоги, пожалуйста.

— Темнота! Деревенщина! В дворники! Думаешь, это просто — устроиться дворником в Москве! Ну вот что, Чигитов, сегодня воскресенье, мы с товарищами отправляемся в театр, культпоход у нас. Вот пока свободная кровать, можешь лечь, отдохнуть. Захочешь есть — иди в столовую. Это на Серпуховской площади. Когда выйдешь из общежития, — за углом направо. Вечером вернусь — поговорим.

Мурзайкин уголком одеяла потер ботинки, подошел к тумбочке, на которой лежало небольшое зеркало. Еще раз посмотрелся в него, поправил галстук, воротничок белой рубашки. Из чайника, стоявшего на обеденном столе посреди комнаты, налил в стакан чая, хлебнул пару глотков, закинув назад голову, прополоскал рот. И небрежной походкой избалованного человека вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Чигитов облегченно вздохнул, прошел вперед, сел на краешек постели, на которую указал Иван, осмотрелся: три кровати, покрытых темно-серыми шерстяными одеялами, возле каждой — тумбочка. Огромное, почти во всю стену, окно, посреди комнаты — стол, три стула, у двери — металлическая раковина, в которую из крана тоненькой струйкой бежала вода.

Кируш быстро сбросил с себя пиджак, рубашку. И хоть вода была довольно холодной, с удовольствием умылся, обтерся до пояса. Снял штиблеты и вымыл ноги. И сразу почувствовал себя бодрым, свежим, полным сил, как когда то в деревне после купания в реке.

Лежа в постели, почувствовал, что нестерпимо хочет есть. В котомке нашел сухой кусочек хлеба. Размочил его, съел и запил стаканом чая. Конечно, это не обед, но желудок сразу перестало сводить от голода. Подошел к окну, с высоты четвертого этажа стал смотреть на город. Небо прояснилось, выглянуло солнце. В его лучах окна соседнего дома блестели чисто и ярко. А улицы, как горные реки, бурлили, гудели и плескались.

Именно этот шум, говорящий о высоком жизненном тонусе столицы, вдохновлял Кируша, вселял в него веру в будущее: невозможно, чтобы он не нашел себе здесь места!

Скорее бы прошел сегодняшний, воскресный день. Завтра, чуть свет, он поднимется с постели и помчится на завод. Он обежит все предприятия, стройки, учреждения. Где-нибудь, какая-нибудь для него работа найдется! Не может не найтись!

Вот тогда-то он, наконец, заживет настоящей умной жизнью. Подзаработает денег, приоденется, поступит на рабфак, станет инженером!

Ах, как медленно идет время! Быстрее бы, быстрее наступил завтрашний день!

Мурзайкин вернулся в общежитие поздно вечером. Теперь он выглядел не таким уж важным и неприступным.

— Ну, как ты тут? — с порога спросил он. — Отдохнул? Пришел в себя?

Сняв костюм, аккуратно повесил его на спинку стула, в трусах и майке улегся на кровать поверх одеяла.

— Честно говоря, сначала я рассердился на Анатолия за то, что он подкинул мне такую заботу, — продолжал Иван, — потом вспомнил, как сам приехал в Москву, и злость прошла. Я тогда был таким же, как ты, наивным и неотесанным. Тоже думал — Москва плачет обо мне. А она — то ли не узнала меня, то ли еще чего — словом, никто мне тут не обрадовался. Первое время трудно, ой, как трудно было… Спасибо, ребята поддержали… Ну, а с тобой, я думаю, так: раз уж приехал, посмотри столицу, может, где и работенку подыщешь… Жить пока будем вдвоем. Один студент еще не приехал, а другого на днях в больницу положили, операцию сделали. Вернется не раньше как через полторы-две недели. А теперь гаси свет и давай спать.

Он залез под одеяло и вскоре захрапел. Утром в начало восьмого Мурзайкин вместе с другими рабфаковцами отправился на лекции.

Кируш, выйдя из общежития, потоптался на тротуаре, не зная в какую сторону податься, потом решил сначала отправиться в сторону центра. Хотелось взглянуть на Кремль, Красную площадь, а если удастся, побывать и в Мавзолее Ленина. Экономя деньги, он решил идти пешком. К вечеру беготня по городу до того утомила его, что он, едва волоча ноги, сел в трамвай, чтобы вернуться в общежитие. Здесь он подслушал разговор двух пожилых мужчин:

— На бирже труда был, — сказал один.

— Надежда есть? — спросил другой.

— Пока ничего не предвидится. В очереди торчу шестую неделю, и никаких сдвигов.

— Да, в Москву постоянно прибывают безработные, и всем им нужно выдавать пособие. Как только выдерживает профсоюз!

— До сих пор я еще не обращался за пособием. Но, видно, придется. Столько месяцев без работы!

— Я слышал, будто в Кузнецке началось большое строительство, и туда принимают всех, кто приезжает. Даже не членов профсоюза вроде бы берут. И заработки, говорят, неплохие.

— Если бы не семья, можно бы поехать и в Кузнецк, и еще дальше. А с детворой куда тронешься?

Кирушу очень хотелось узнать, что это за Кузнецк и где он находится. Но спросить об этом незнакомых людей не осмелился.

В общежитии он с нетерпением дожидался Мурзайкина.

— Далеко ли отсюда до Кузнецка? — начал он разговор, как только Иван появился. — Там, говорят, есть работа. Как ты думаешь, примут меня туда, если поехать?

Мурзайкин, не отвечая на вопрос, покопался в кошельке, дал ему тринадцать копеек и попросил купить в ларьке творожный сырок. Кируш понял, что разговор предстоит серьезный и начинать его на голодный желудок Иван не намерен.

Пока Чигитов бегал в ларек, Мурзайкин принес из титана кипятка, нарезал булку, пригласил вернувшегося приятеля к столу. Мягкие белые ломтики, намазанные творожным сырком, казалось, таяли во рту, как сливочное масло. Кируш не сомневался, что в мире нет другой более лакомой пищи, чем эта. «Когда буду получать жалованье, ничего другого есть не буду — только мягкий белый хлеб с сырком», — решил он.

— Значит, задумал податься в Кузнецк… Не ближний свет. Там строят комбинат, но скоро всюду начнутся стройки, — неторопливо прожевывая бутерброд, проговорил Мурзайкин. — Наверное, читаешь газеты? Слышал о пятилетнем плане? Но только тебе надо учиться, а не ехать к черту на кулички. Да и в Москве нечего тебе околачиваться. Поезжай-ка ты обратно в деревню. А будущей осенью постарайся в Чебоксарах поступить на рабфак.

Кируш, пораженный таким оборотом, перестал жевать:

— В Элькасы я не вернусь. Мне стыдно туда возвращаться… — И рассказал, что с ним там произошло.

Мурзайкин, откровенно раздосадованный, тоже перестал есть.

— Ну, ладно, — наконец произнес он. — Паклю сколько ни жуй, масла не получишь. Завтра я зайду в свой профком, там иногда бывает наряд от биржи труда на поденную работу. Пойдешь вместе со студентами. На поденной работе, конечно, много не заработаешь, но на дорожные расходы может хватить.

Весь следующий день Чигитов просидел в ожидании Мурзайкина. Иван, уходя, сказал, что если в профкоме «выгорит дело», он забежит в общежитие, чтобы ему об этом сказать.

Кируш боялся отлучиться даже на минутку. Вдруг Мурзайкин не застанет его! Не находя себе места, он то бродил по комнате, то из окна рассматривал людей, проходящих по улице, то перелистывал книги Ивана. Очень досадно так бессмысленно погубить день. А ведь он мог съездить в зоопарк, посмотреть ГУМ, крыша которого, говорят, не знай правда, не знай нет, — только из стекла.

И еще есть у него одно дело. Неподалеку отсюда, на Никольской улице, находится редакция чувашской газеты. Более месяца назад он послал туда большую статью о том, что неподалеку от их деревни Элькасы обнаружены залежи фосфоритов. Хотелось узнать, дошла ли до редакции его корреспонденция, что думают там о ней.

Конечно, если бы были деньги на трамвай, он объездил бы всю Москву за один день. Пешком же — особенно не разгуляешься.

— Сначала надо хоть немножко подзаработать денег, а потом уж можно будет и город посмотреть. Куда он от меня теперь денется! — утешал себя Кируш.

Интересно, сколько в месяц ему нужно зарабатывать, чтобы хватило на питание?

Прикинул: на завтрак — булка и сладкий сырок — двадцать копеек, сахара или конфет к чаю копеек на пять. Это уже двадцать пять… Самый дешевый обед в столовой стоит тридцать две копейки. Едва ли и ужин обойдется дешевле завтрака. Итого, в день — восемьдесят две копейки, в месяц около двадцати пяти рублей. А сколько еще нужно на транспорт, на оплату квартиры. Да и в одежде такой ходить по городу даже неудобно…

И как это люди живут в Москве, где берут столько денег?