Всю дорогу до Чебоксар на пароходе не давали спать Кирушу беспокойные мысли. Стоило ли уходить из родной деревни, что ждет его в незнакомом городе?

Были минуты, когда он остро жалел, что не вернулся домой вместе с Прагусем.

Уже темнело, за бортом парохода, расступаясь, шумела волжская вода. На палубе четвертого класса было душно и грязно. Кируш сидел на полу, среди мешков, корзин и котомок.

У него ныли ноги, натертые в дороге, болела спина. Одиноким, несчастным, затерянным в огромном мире казался он сам себе…

По тому, как оживились пассажиры, дремавшие на палубе, Кируш понял — пароход приближался к столице республики, Чебоксарам. Сердце сжалось и забилось часто-часто, но уже не от страха перед неизвестностью, а от какого-то возвышенного чувства. Это была радость встречи с новой, неизведанной жизнью.

Пассажиры, толкая друг друга, по трапам сошли на дебаркадер и сразу же стали подниматься по высокому берегу в город.

Кируш, боясь остаться один, шел вместе со всеми, хотя и не знал куда.

А не лучше ли ему переждать до утра на пристани? Кируш готов был уже вернуться, но его заинтересовал разговор двух мужчин, шедших впереди:

— Был у меня здесь один знакомый человек, да вот недавно он женился, неудобно беспокоить среди ночи.

— Не пойти ли нам в общежитие совпартшколы?

— Туда далековато.

— Тогда в гостиницу «Венеция».

— Там берут дорого.

— Если так, следуй за мной. Поведу в такой дом, где за ночлег берут всего по десять копеек.

Такая дешевая квартира подошла бы и Кирушу. Не пойти ли ему за этими людьми?

Выбрались на широкую улицу, едва освещенную слабыми фонарями. Мужчины, за которыми шел Кируш, были прилично одеты, с маленькими чемоданчиками в руках. Это внушало доверие. Вот они свернули направо, потом налево, затем снова свернули направо. Кируш шел, держась от них на приличном расстоянии, но стараясь не терять их из виду.

Вот мужчины остановились перед воротами, над которыми горит фонарик. Кируш заметил вывеску, прочитал: «Постоялый двор».

Облегченно вздохнув, он вошел вслед за своими ночными спутниками в дом. Их встретила заспанная старушка. Позевывая и осеняя рот крестным знамением, она взяла с них плату за ночлег, сказала:

— Пароход сегодня что-то сильно запоздал. Такой сладкий сон вы мне потревожили. Располагайтесь там, — она указала на дверь справа. — Утром к чаю разбужу.

Когда Кируш проходил по коридорчику, из-за дощатой перегородки до него донесся женский смех. А потом и мужской голос: «Да будет тебе дразниться». Удивительно знакомый голос! Впрочем, мало ли людей имеют похожие голоса!

Кируш устроился в левом углу комнатки, называемой здесь номером, на нарах. Его спутники улеглись ближе к дверям.

Засыпая, Кируш все еще слышал, как за перегородкой обиженно шептала женщина: «Разбойник, мне скучно»…

Утром Кируша разбудила хозяйка постоялого двора:

— Ты разве чай не будешь пить? Самовар скоро остынет.

Оказывается, и на жестких нарах можно долго и сладко спать. «Когда устанешь, и полено покажется пуховой подушкой», — говаривали в деревне.

Солнце стояло высоко, в доме было удивительно тихо и пусто — все разошлись по своим делам.

Кируш вышел на кухню, умылся и сел за стол, к пузатому самовару. Старуха подала ему кусочек сахару, сказала:

— Если и сегодня будешь ночевать здесь, котомку оставь мне, я ее в чулан уберу. Небось с каким-нибудь делом приехал, по учреждениям придется бегать, а с котомкой неприлично. В прошлое воскресенье на лугах, за городом, началась ярмарка. Обязательно побывай там. В памяти останется. Я вот хоть и стара, а вчера сходила. Чего там только нет! Разве только куриного молока. Такой славной ярмарки я после революции еще не видывала.

Позавтракав, Кируш отдал старушке свой мешочек, в котором лежали полотенце с мылом и пара белья, поблагодарил ее за советы и вышел на улицу.

Было тепло и солнечно. По деревянным тротуарам куда-то спешили люди. Горожан, красиво и легко одетых, не спутаешь с приезжими. Крестьяне, несмотря на теплую погоду, как правило, обуты в лапти. Женщины в платках, на головах мужчин войлочные шляпы или шапки. И все с котомками за плечами.

Городские дома также куда выше и красивее деревенских, даже деревянные. Каменные же, хотя их очень немного, кажутся совсем уж сказочными дворцами. Впрочем, дворцами они и были — до революции в них жили именитые купцы.

В центре города, около садика, обнесенного новой оградой, Кируш остановился. Ему хотелось прочитать, что было написано на огромной афише, прибитой у входа в парк:

НА ЯРМАРОЧНОЙ ПЛОЩАДИ ОТКРЫТ ЦИРК

Слон качает детскую люльку

Лошади танцуют вальс

Частушки

Один человек сильнее восьмерых коней

Клоуны

Говорящая голова

Дневной сеанс начинается в 4 часа

Начало вечернего сеанса — 8 часов

Цена билета — 30 копеек.

Но Кирушу пока не до цирка. Ему нужно как можно быстрее получить путевку на учебу.

Белокаменное здание обкома комсомола оказалось неподалеку. Кируш с замирающим сердцем открыл высокую тяжелую дверь с резными металлическими ручками и в нерешительности остановился. Пол просторного вестибюля так блестел, что в нем отражались столы, стулья, стоящие вдоль стен, огромные кадки с большими, как деревья, цветами. Как же пройти по такому полу в его запыленных солдатских штиблетах?

Стоя у порога, Кируш начал поправлять ремень, одергивать выгоревшую и вылинявшую гимнастерку.

— Вам кого, товарищ? — вдруг услышал он. Из кабинета напротив вышел по-городскому одетый парень. У него было доброе лицо, ласковые, внимательные глаза.

— Я Чигитов Кирилл… из Элькасов. Приехал за путевкой на рабфак.

— Пройдите к инструктору обкома, вон в ту комнату.

Кируш достал из кармана гимнастерки письмо Ятманова и, держа его в руке, вошел в ту дверь, на которую ему указали.

Человек, сидящий за столом, покрытым зеленым сукном, выслушав его, ответил:

— Ты опоздал, на рабфаке давно начались занятия!

— Меня направил товарищ Ятманов. Он сказал, что меня все равно допустят к занятиям, если вы дадите путевку.

— На учебу могли допустить две недели тому назад, и то, если бы ты выдержал приемные испытания.

— Что же мне теперь делать?

— Возвращайся домой. В этом году на рабфаке и так перебор. И на будущий год не зевай, приезжай пораньше.

— Я и так выехал сразу же, как только сказал товарищ Ятманов.

— Ты кем там работал? — поинтересовался инструктор.

— Председателем сельского совета.

Видно было, что инструктору обкома очень хотелось помочь Чигитову. Он сбегал к заведующему отделом сельской молодежи, позвонил директору первого чувашского рабфака, но и это ничего не дало. Кируш понял, что здесь ему могут посоветовать только одно — вернуться в Элькасы. А ему ехать туда не хотелось и теперь уж совсем не потому, что он был смещен с должности.

Теперь этой неприятности он больше не придавал особого значения. Да и какой он в самом деле председатель! Ни знаний, ни жизненного опыта, ни умения. А ведь приобрести все это — в его силах.

Оказавшись на улице, Кирилл перешел на противоположную сторону, постоял в тени огромного клена и, не зная, что предпринять, уныло побрел к набережной. У пристани стоял белый пассажирский пароход. Он следовал до Нижнего Новгорода. А что если сесть на него и поехать в Нижний, а оттуда в Москву? А там… Не может быть, чтобы в таком огромном городе, в столице страны, он не устроился на учебу!

«А может, мне пока здесь поступить на какую-нибудь работу? — мелькнуло в голове. — Несколько месяцев как-нибудь продержусь, скоплю денег, а там — и на рабфак».

Вспомнилось, что как-то он читал в газете «Канаш» о начале строительства водопровода в Чебоксарах. Где-то здесь неподалеку он видел людей, роющих канавы, не иначе как для водопроводной трубы.

Чигитов пошел в ту сторону, где видел землекопов. Их было человек десять-двенадцать. Они стояли по пояс в узкой траншее и, углубляя ее, выбрасывали землю на одну сторону.

У кого же спросить насчет работы? То ли у рыжеволосого, роющего у дверей магазина, то ли у его соседа-бородача? Пожалуй, лучше у бородача, он выглядит старше, серьезнее.

Кируш шагнул в его сторону, бородатый детина угрожающе поднял лопату, злобно гаркнул:

— А ну, марш отсюда! Бродят тут всякие, мешают людям работать.

Вступать в разговор было бесполезно, и Чигитов поспешил удалиться.

Недалеко от базара такую же траншею рыла другая группа рабочих.

Сейчас они отдыхали, кто курил, кто лежал прямо на земле.

— Бог в помощь! — по-стариковски, чтобы расположить к себе людей, сказал Кируш.

— Спасибо, браток, на добром слове, — ответил ему рабочий, неторопливо посасывающий трубку.

На вопрос, не известно ли им, где можно устроиться на работу, он так же степенно качнул головой, промолвил:

— Не знаю, не знаю. В городе много безработных. Даже рыть землю берут только через биржу. А кто в профсоюзе не состоит, с теми даже не разговаривают…

Сам он оказался из Шуматова. Когда-то жил в Нижнем, работал на лесопильном заводе, а здесь вот по специальности работы не нашел, пришлось наняться землекопом. Кирушу он порекомендовал поговорить с десятником. Возможно, примет на поденную работу?

— А где десятник?

Добрый человек показал, где находится контора.

— А что ты умеешь делать? — спросил Чигитова невысокий круглолицый десятник.

— Да я на любую работу согласен, траншеи рыть…

— Землекопов и без тебя хватает.

Кируш даже побледнел. Если уж на такую работу не берут, на чистую и легкую ему тем более нечего рассчитывать.

— Не вешай, парень, голову, — подбодрил его десятник. — Не ты первый, не ты последний. У тебя не семеро по лавкам, поезжай в Нижний или в Казань. Там есть заводы, и люди требуются. Получишь специальность, станешь квалифицированным рабочим.

Кируш вышел из конторы и не сразу понял, почему все его толкают, кто в плечо, кто в бок… Оказывается, он долго стоял посреди тротуара. «Поезжай в Нижний или Казань», — просто сказать, а сколько нужно денег, чтобы добраться туда, да и на первое время…

И тем не менее это единственный выход — поступить на завод, днем — работать, вечером — учиться…

Теперь, когда решение было принято, Кируш несколько успокоился и даже почувствовал, что хочет есть. Еще бы! Утром выпил только стакан чаю, и спать лег на голодный желудок. Совсем по чувашской поговорке — «завтрак прощает, а ужин подавно простит». Однако по тому, как он себя сейчас чувствовал, вернее было бы сказать «ни завтрак не прощает, ни ужин не простит».

А тут еще такой аппетитный запах… Видно, где-то рядом столовая.

Но прежде чем зайти туда, Кируш решил сходить на пристань, узнать, сколько стоит билет до Нижнего.

Оказывается, самый дешевый, — девяносто копеек. А если придется добираться до Москвы? Да и пищу на что-то нужно покупать…

Кируш и не заметил, как оказался около ресторана «Венеция». Ах, каким счастьем представлялось ему пообедать там. Но обед в ресторане сегодня ему был не по карману.

По узенькой улочке он направился в сторону от ресторана. Перебрался через шаткий мостик с перильцами, переброшенный через пересыхающую речушку, и очутился на базаре. По одну сторону его располагались ларьки, харчевни и закусочные, по другую — лавчонки с мануфактурой.

Народу здесь было совсем мало, и потому Кируш сразу усомнился, что попал на ярмарку.

— Ярмарка? Так она за городом, вон в той стороне, — объяснила продавщица из продуктового ларька. — Но если нужен свежий калач, то покупай здесь. На ярмарке торгуют всем только черствым. Посмотри, какой у меня, мягкий, совсем еще горячий, — женщина придавила каравай рукой, потом отняла ее, и калач вновь вздулся, как развернутые мехи гармошки.

Как ни расхваливала продавщица свой товар, Кируш не мог купить более фунта. Но она была довольна и этим: авось, он каждый день станет у нее покупать.

Мягкий, свежий, белый, как снег, хлеб был съеден тут же. Кирушу показалось, что никогда прежде он не пробовал ничего более вкусного.

Счастливые люди, которые могут позволить себе есть вволю такой хлеб.

И вообще сколько интересного в больших городах! Что знают об этом его бедные односельчане, представление о счастье которых не выходит за границы тесной избы и скотного двора. Нот, не вернется пока он в свою деревню.

Человек, что птица, вырвавшись на свободу, взмывает ввысь…

Кируш не мог уехать из Чебоксар, не побывав на ярмарке. О ее богатстве и чудесах столько говорят. Да и следующий пароход на Нижний будет только завтра.

По дороге на ярмарку он встретился с соседями по ночлежке. Кируш поздоровался, но те, не узнав его, что ли, молча прошли мимо. Это его немножко обидело. Но обида сразу же забылась, как только он оказался на шумной разноголосой ярмарочной площади. Прежде всего его внимание привлекла просторная палатка, затянутая пологом, с надписью «Цирк». Это о нем написано на той огромной афише у городского парка.

Перед цирком, вокруг столба, гремя цепью, расхаживал медведь. Его окружала толпа людей.

Из палатки вышел коренастый мужчина в желтых сапогах. Медведь, встав на дыбы, заковылял ему навстречу. Артист вынул из кармана кусочек сахару, медведь протянул передние лапы.

— А ну, Миша, попляши!

Медведь на задних лапах стал «плясать».

Из цирковой палатки вышел еще один человек. Поднеся ко рту рупор, похожий на огромную воронку, он сказал:

— Внимание, внимание! Сегодня цирк дает два представления. Первое начинается через пятнадцать минут, в четыре часа, второе — в восемь вечера. В нашем цирке вы увидите слона, живую говорящую голову без туловища, богатыря, который одной рукой останавливает восьмерых коней. Перед вами выступят всемирно известные клоуны, а также артисты-куплетисты и декламаторы. Они расскажут вам о том, что делает жена, когда мужа нет дома.

И все это за тридцать копеек! Спешите купить билет, спешите купить билет! За тридцать копеек вы имеете возможность получить удовольствия, которые вам запомнятся на всю жизнь.

Кируш готов был кинуться к кассе, но, прикинув — на тридцать копеек он сможет продержаться три дня, — пошел дальше.

В тени белого березняка стремительно вращается нарядная карусель. Далеко слышна барабанная трель: «Сюда, сюда, сюда!» — будто выговаривает барабан, собирая публику.

Карусель обнесена канатной оградой. Рядом с барабанщиком — толпа желающих покататься.

Карусель вращается все медленнее и медленнее. Вот она замирает совсем. Утихает и барабанная трель. И вдруг раздается песня, ее исполняет женский голос, высокий, красивый и нежный.

Все оборачиваются туда, откуда он доносится. Женщина, имеющая такой изумительный голос, и сама, несомненно, должна быть прекрасной.

Кируш, расталкивая людей, тоже пробирается вперед, к канату, натянутому вокруг карусели.

Кому-то наступили на ногу, кого-то больно толкнули в спину, с кого-то сбили шляпу. Зрители пререкаются, ссорятся, кое-кто не прочь пустить в ход кулаки. И все из-за того, чтобы увидеть прелестную певицу.

Кируш, оттолкнув двух девушек, приблизился еще на полшага к заветной цели.

А когда те что-то обиженно проворчали, он обернулся и, примирительно улыбнувшись, сказал:

— Не обижайтесь, девушки, я нечаянно.

Теперь Кирушу хорошо была видна артистка. Какая же она красивая! Тонкая, стройная и совсем молодая. Лицо нежное, белое, чистое. А глаза… только у прекрасных волшебниц из сказок бывают такие глаза — большие, ясные, излучающие таинственный свет. Полуобнаженная грудь красавицы прикрыта тонким кружевным шарфиком. На шее — сверкающие бусы, на белом безымянном пальчике — желтое, должно быть, золотое, колечко с бирюзовым глазком.

Певица, исполняя песню, на всех смотрит ласково и нежно. Не отвела она своего доброго взгляда и от Кируша. Но вот песня кончилась и снова завертелась карусель. Только теперь Кируш заметил рядом с нарядной певицей рябого, усатого, рыжего скрипача. Что-то удивительно знакомое почудилось парню в облике этого человека. Да и голос… о этот ненавистный голос, где же и когда он его слышал?

Да ведь это же Пухвир, его недруг и односельчанин! Правда, он теперь одет по-городскому и отпустил усы, но этот маскарад Кируша не введет в заблуждение!

Побродив еще по ярмарочной площади, Кируш вернулся в город, на постоялый двор.

На кухне закипал самовар. Вокруг стола, в ожидании чая, сидели постояльцы. Среди них был молодой парень. Кируш разговорился с ним. Оказалось, что он живет в Москве, работает в типографии наборщиком чувашской газеты. Едет в отпуск, домой, в деревню. В Чебоксарах остановился проездом на один-два дня.

Кируш заволновался, стал его расспрашивать:

— В Москве трудно найти работу?

— Не легко. Нужно иметь профессию. В профсоюзе состоишь?

— Нет, не состою.

— Это осложняет дело. Как тебя зовут?

— Кируш, Кирилл Чигитов.

— А меня — Анатолий Яндураев. Давай сходим сегодня в театр?

Что стоит побывать в театре человеку, работающему в Москве? У него есть деньги, а как быть Чигитову?

За столом сидел толстяк и аппетитно жевал воблу. Заметив растерянность Кируша, он посоветовал:

— Театр что, побывайте-ка вы в цирке. Вот где интересно! С одним человеком не могут сладить восемь лошадей. Ну и сила!

— Ой-ой, какое чудо, человек сильнее восьми лошадей! — вмешался в разговор старик с хитроватыми глазами, сидящий на другом конце стола. — Почему же он такой силач земли) не пашет, а странствует себе по городам да комедии разыгрывает?

— Пахарей на свете много, миллионы, — ответил толстяк.

— Добрый человек, ты, наверно, думаешь, что тот, кто сильнее восьми лошадей, в мире только один… Эх, приехал бы он в нашу деревню, в Уба Сирма (Медвежий лог), потягался бы с нашими сельскими богатырями! Вот тогда поверил бы я, что он силач!

— Вы, что же, не верите? Думаете, что в цирке вас обманывают? — оскорбился толстяк, перестав грызть воблу.

— А как же он жил бы, если б не обманывал таких дураков, как наш брат, — засмеялся старик с хитрыми глазами. — Деньги ведь — не рыбья чешуя, их просто так не наберешь.

— А вы сами-то хоть раз были в цирке? Не были?! В таком случае сегодня же сходите. Тогда и поговорим. Вот вам контрамарка. Предъявите это — пропустят бесплатно. — Толстый человек вынул из кармана талончик и вручил его старику с хитрыми глазами. Встретившись с завистливым взглядом парней, сказал:

— Что ж, и вам дам… Пользуйтесь. Я поставляю для цирка гусей и кур. Ведь человек, который тащит назад восемь лошадей, за один присест съедает целого гуся. Контрамарки дал мне директор цирка. Сходите, посмотрите. Контролеру можете сказать: «Эти талоны дал нам Иван Яков». Меня там все знают.

Кируш попал в цирк впервые. Круглая арена, посыпанная песком, купол, оплетенный металлической паутиной, таинственный полумрак и даже специфический запах, — создавали иллюзию некоего волшебства, творимого здесь.

Ведущий объявлял номера, появлялись артисты в легких шелковых костюмах, обшитых блестящими украшениями. Гримасничали и паясничали клоуны с огромными носами и красными, как помидоры, щеками.

Анатолий и Кируш самозабвенно хохотали, хлопали в ладоши, подталкивали друг друга плечами: «Нет, ты посмотри, посмотри! Вот здорово!»

Даже старик с хитрыми глазами как ни старался казаться безучастным, время от времени прикрывал рот рукой, чтобы парни не заметили его удивленной ухмылки.

— Говорящая голова, — торжественно объявил ведущий. Публика затаила дыхание. Взгляды всех обратились в сторону темного проема двери, откуда выходили артисты. И вот двое рабочих сцены выносят квадратный стеклянный ящик, а в нем голова девочки.

Что голова живая, сомнений не могло быть: она моргала веками, шевелила губами, оглядывала публику, вращая большими и вроде бы даже чуть-чуть испуганными глазами.

— Ну и шельмецы, — не выдержал старик и от возмущения высморкался себе под ноги. — Как обманывают! Какую куклу сварганили!

— Это не кукла, — возразил Анатолий. — Разве не видите, что она живая, дышит, шевелится…

— Оторви-ка свою голову от туловища, а я посмотрю, как она будет у тебя дышать да шевелиться! — не соглашался дед.

На арену вышел человек в черном трико, обсыпанном переливающимися блестками.

— Уважаемая публика! — сказал он, подняв руку. — Перед вами живая, говорящая голова. Вы можете в этом убедиться, задавая ей любые вопросы. Пожалуйста, кто о чем хочет спросить?

— Что видит эта голова? — послышался первый вопрос с ближайшего ряда.

Артист в трико подошел к стеклянному ящику:

— Пожалуйста, ответьте на вопрос.

Голова шевельнулась, моргнула глазами, тоненьким голоском ответила:

— Я вижу людей, сидящих в цирке.

Старик с хитрыми глазами звонко хлопнул себя по колену, произнес:

— Ну и обманывают!

Зрители на старика зашикали, но тот не унимался, продолжая выражать возмущение.

На следующий вопрос: «Что ты любишь?» говорящая голова ответила: «Шоколад».

— Кто еще хочет задать вопрос? — обратился к публике артист.

Все молчали. Кируша так и подмывало о чем-нибудь спросить «говорящую голову», но он стеснялся: столько людей сразу обратят на него внимание!

— Меня часто просят раскрыть секрет этого номера, — сказал артист в мерцающем костюме. — Сегодня я решил сделать это.

Он стал объяснять, что лучи света, проходя через толстое стекло, преломляются и потому предмет, находящийся внутри него, становится невидимым.

— Таков закон физики, — добавил он. — И никакого волшебства в этом номере нет.

В доказательство, на глазах публики, он разобрал стеклянный ящик, и из него выскочила девочка не старше девяти-десяти лет.

Все дружно зааплодировали. Старик с хитрыми глазами разочарованно покачал головой и, подмигнув Кирушу, произнес:

— Никогда в жизни слыхом не слыхал про эту самую хвизику. Вот подивится старуха, когда расскажу!

На арену вывели восемь лошадей. На всех хомуты. К хомутам привязаны постромочные веревки. Когда лошадей поставили в ряд, ведущий объявил следующий номер.

Богатырь вышел в одних трусах. С виду он не так уж и велик, только руки и ноги толстые, как бревна, да мускулы так и ходят под кожей.

Вот он обошел вокруг коней, ухватился обеими руками за постромки и так дернул их, что все восемь лошадей дружно попятились назад. Оркестр заиграл вальс. На арену выбежали два парня с длинными кнутами. Став по обе стороны от коней, они стали хлестать их. В воздухе так и стоял свист кнутов. Музыка умолкла.

Лошади, согнувшись в дугу, тужатся, рвутся вперед, а молодой богатырь, держа их за постромки, тянет назад…

Так кони и не смогли сделать ни одного шага вперед.

Кируш и Анатолий были в восторге: вот это силища! Но их сосед-старик хихикнул и с усмешкой произнес:

— Ну и мастера обманывать! Вот зазря деньги гребут! И лошади такие же хлыны — как свистнут кнутом, так они назад пятятся!

Из цирка Кируш, Анатолий и старик возвращались в двенадцатом часу ночи.

На темной улице, недалеко от ночлежного дома, они заметили две человеческие фигуры, покачивающиеся из стороны в сторону. «Уж не бандиты ли», — подумал Кируш. Он слышал от кого-то, что в городах иной раз грабят деревенских простофиль. С него-то, правда, нечего взять. А вот Анатолий может пострадать. Он обут в новые штиблеты, на нем дорогие пиджак и брюки. И в кармане, наверное, куча денег.

Но Анатолий не придал значения его опасениям.

— Да какие там бандиты, пьяные фраера. — ответил он. — Видишь, идут, обнялись, земли под собой не чувствуют.

Через несколько секунд они поравнялись с мужчиной и женщиной. От тех на несколько шагов несло винным перегаром. Одной рукой мужчина чуть не по земле волочил скрипку, другой — обнимал спутницу.

Вот на них упал слабый свет фонаря и Кируш обомлел: он узнал Пухвира и красавицу-певицу.

На постоялом дворе, как и в прошлую ночь, с храпом, стоном, с присвистом крепко спали уставшие за день люди. Кируш и Анатолий устроились по соседству на полатях.

«Как же это можно? Такая красивая, так хорошо поет, и вдруг пьяная, и в обнимку с паршивым Пухвиром!» — страдал Кируш. У него было такое ощущение, будто его предали, оскорбили.

На душе стало грустно и тяжело. Даже чудесное впечатление от цирка померкло. Очень хотелось поделиться своими чувствами с новым другом. Кируш окликнул Анатолия. Но тот не отозвался, он уже беззаботно спал.

И вдруг заскрипела входная дверь, послышались шепот, крадущиеся шаги.

О дверной косяк комнаты что-то звонко ударилось.

— Скрипку, разбойник, разобьешь. На чем завтра будешь пиликать? — пьяно хихикая, произнесла женщина.

Певица и Пухвир! Выходит, не случайно таким знакомым показался Кирушу вчера мужской голос, долетавший до него из-за перегородки.

На следующий день Анатолий, узнав о планах Чигитова, сказал ему:

— Если в Нижнем не удастся найти работу, не теряй времени, сразу поезжай в Москву. Как-никак — столица страны! И чувашей там много. Устроишься где-нибудь. Есть у меня там друг Иван Мурзайкин, студент рабфака. Я напишу ему записку. Первое время поживешь у него, в общежитии часто пустуют койки… Возможно, он поможет тебе и работу подыскать…