Стоял знойный июньский день По голубому, как выгоревшее покрывало, небу медленно проплывало солнце, горячее и лучезарное. Над полями, в сухом воздухе, стоял аромат полевых цветов и зрелой пыльцы злаков. Тучные колосья созревающей ржи под редкими наплывами теплого ветерка звенели тонко и весело, суля обильный урожай.

Сочные зеленые лесные урочища, окаймляющие желтеющие нивы, так и манили в свою прохладную освежающую тень.

Стадо, рано утром выгнанное за околицу, разморенное сытостью и зноем, лениво дремало на берегу Эль. Только досужие галки, собираясь в большие стаи, парили над гумнами и громко перекликались, радуясь наступившему изобилию.

Над тусклым зеркалом мельничной запруды, окаймленной чутким камышом, стояла сонная тишина. Ее нарушали лишь ласточки, время от времени с писком мелькавшие в воздухе, подобно черным молниям.

Кируш и Прагусь, проходя мимо запруды, не удержались от искушения, разделись и нырнули в теплую неподвижную воду.

Полуденную тишь взбудоражили звонкие всплески, смех и веселая песня.

поет Прагусь, энергично и размашисто работая руками.

— Эге-ге, — отвечает ему Кируш, распластавшись на воде.

Прагусь плавал вокруг омута, перед мельничным колесом, и бултыхал ногами в такт песне, которую пел.

Вот уже несколько месяцев Кируш жил вместе с Прагусем в его избе. Вскоре после смерти матери он продал дом.

Продал вот почему: народ избрал его председателем сельсовета, и Кируш решил, что обязан всем показать пример полного отречения от частной собственности.

Его друг, Прагусь, возглавлял местный кооператив.

Иной раз целыми ночами парни спорили, размышляли, мечтали о том, какой станет вскоре жизнь, как изменится со временем человеческое сознание, что такое счастье.

Счастье… Что же это такое в самом деле?

С древних времен на этот вопрос люди искали и не находили ответа. Однако многие сходились на том, что «счастье — это если человек и на смертном одре пьет водицу из того ключа, в котором был искупан после рождения».

Или: «счастье, если человек прожил всю жизнь и умер в своей карде».

Вот и выходило: если чуваш хочет быть счастливым, должен жить только в родной деревне Элькасы. А значит, и жениться на местной девушке.

Прагусь был вполне согласен с таким толкованием полного человеческого благополучия. Чем хуже их деревня любой другой или города? А девушки, разве они не так красивы, как в соседнем уезде? Вот погуляет он еще немного и женится… Чего еще нужно человеку?

Только Кируша трудно понять. Он живет надеждами на какие-то особые перемены в жизни страны, жалуется на недостаточное образование, хочет побывать в далеких городах. И совсем не помышляет о женитьбе. Больше того, совсем не интересуется девушками. Только время от времени вспоминает о Харьяс. А что о ней говорить? Отрезанный ломоть! Кирушу же двадцать два года, возраст для деревенского жениха, можно сказать, критический. Совсем недавно женили парней в четырнадцать лет…

Кируш разговоры на эту тему не поддерживал или отвечал чем-нибудь вроде: «Умирать еще не собираюсь. Все, что мне положено, возьму сполна. Все дело в том, кто к чему стремится…»

Купаясь в теплой воде запруды, парни чувствовали себя веселыми и счастливыми.

И вдруг удар колокола… Он донесся из деревни и гулким эхом покатился по речной долине. От второго удара, еще более мощного, вроде бы даже заволновался, зашуршал камыш…

Кируш и Прагусь, вопросительно переглянувшись, выскочили на берег.

«Дон-дон-дон… Дон-дон-дон…» — звенел колокол, сотрясая горячий воздух. Что-то случилось. Неужели пожар!

Кируш дрожащими руками начал натягивать на себя солдатские штаны.

Прагусь, торопливо одеваясь, не спускал испуганного взгляда с серых изб, крытых соломой. Они очень напоминали прошлогодние скирды.

Не было ничего тревожнее звона колокола в летнюю пору. Чаще всего он извещал о пожаре. А это бедствие страшнее голода, грознее мора. Оно за несколько минут превращает в пепел все крестьянское добро, заработанное кровью и потом.

Между тем, нигде не было видно ни огня, ни дыма.

— Что за чертовщина? Неужели какая-нибудь буза? — недоумевали Кируш и Прагусь, приближаясь к деревне.

— Чайку не угодно ли с вареньем, Кирилл Герасимович, Прокофий Афанасьевич? — крикнул им из окна Иван Иванович Долбов.

Не оглядываясь и не отвечая на приглашение «бывшего», они зашагали еще быстрее. У околицы толпились бабы и девки с лубковыми корзинками и сумками на плечах и о чем-то шумно галдели.

— В чем дело? Что случилось? — нарочито громко и спокойно спросил Кируш.

— Да вот стоим и спорим, имеют ли право бабы разрушать вашу стройку, — ответила одна и потупилась, как и полагается добропорядочной девушке в разговоре с человеком, уважаемым и занимающим высокое положение.

— Как — разрушать? Это еще что такое! — повысил голос Кируш, бросив испуганный взгляд в сторону Эль-ту, который высился вдали среди желтеющего моря злаков.

— И то правда, нам-то что за дело, — снова загалдели женщины и стали расходиться по дворам.

— Объясните толком, кому и чем помешала наша стройка? — повторил свой вопрос Чигитов.

— Разве непонятно? Слышал, бабы зазвонили? Ну вот, они взяли лопаты, топоры и побежали на вашу стройку, хотят ее разгромить, — пояснила одна из женщин и тоже пошла прочь, по пути высматривая среди травы кустики булдырана, любимой приправы к салме.

Кируш и Прагусь, поняв друг друга без слов, побежали, минуя деревню, к Эль-ту. У подножья холма кружком стояла небольшая группа женщин. Кируш и Прагусь подошли к ним. На земле в центре круга лежал теленок со сломанными передними ногами. В его больших синих с поволокой глазах, казалось, стояли слезы. Около теленка сидела, всхлипывая, его хозяйка, другие ее утешали.

— В чем дело? Что тут случилось? — задал тот же вопрос запыхавшийся Кируш.

Женщины вздрогнули.

Они не ожидали появления здесь самого председателя сельсовета.

— Вы чего молчите? Я вас спрашиваю, что вы тут делаете, что здесь случилось? — повторил свой вопрос Чигитов.

Осмелев, заговорили сразу все, стараясь обратить внимание только на себя. Кируш и Прагусь с трудом, наконец, поняли, что произошло. Оказывается, рабочие, которые здесь рыли колодец, ушли обедать и не покрыли яму досками. В окрестностях Эль-ту, бывших владениях Чалдуна, а ныне — общественном выгоне, паслось стадо. Один теленок попал в яму и сломал себе ноги.

— Идите по домам, а тебе, тетка, купим на общественный счет другого теленка. Этого же зарежь и накорми детей свежей телятиной, — сказал Кируш и стал подниматься на холм.

— Сваришь полбенную кашу с телятиной — не забудь меня пригласить, — как обычно, шутливо и добродушно крикнул Прагусь и пошел за другом.

А вслед им понеслись угрозы и ругательства.

На вершине холма другие женщины поджидали их с топорами, лопатами, ломами и даже железными вилами в руках. Колодезная яма, вырытая больше чем на двенадцать сажен, наполовину была уже засыпана, самодельный блок, сооруженный по проекту Кируша, разрушен (столб валялся на земле, канаты изрублены, бадьи опрокинуты), а инструменты, оставленные землекопами, завалены глиной.

Кирушу и Прагусю не удалось толково поговорить с женщинами. Те сразу же начали срамить их, не стесняясь в выражениях. Они припомнили своему сельскому начальству все: отобрали у Долбова мельницу, обещали сделать ее общественной, а она все еще бездействует… Строили мост через реку, заставляли мужиков работать бесплатно, мост же еле держится и ходить по нему небезопасно. Наконец, затеяли рытье колодца и чуть не отравили дурным воздухом людей, а теперь вот погиб теленок…

Из стараний Кируша успокоить разбушевавшихся женщин так ничего и не вышло. Не помогли и шутки-прибаутки Прагуся.

Бабий бунт принимал серьезный оборот. Кируш и Прагусь поняли, что им не справиться с разошедшимися женщинами, и сочли за благо убраться восвояси.

— Что, лоботрясы, обожглись? — кричали те им вслед, — Запустил парень руку девке за пазуху, да напоролся на ежа.

— Эй, чинодралы, бесштанные дьячки, куда побежали, поджав хвосты? Стойте, стойте, так и быть, пожалеем вас, кто-нибудь ублажит под полынным кустиком.

Кируш и Прагусь, готовые провалиться сквозь землю, только и могли что прибавить шагу. Они решили немедля отправиться к Ягуру Ятманову, который теперь возглавлял вол-исполком.

Нужно было рассказать ему обо всем, попросить совета, а то и заручиться его поддержкой.

Чигитов и Эльмуков давно собирались побывать у своего старого друга. Их всерьез начинали беспокоить неудачи, осложнения в работе, недовольство односельчан. Разумеется, они ни в чем не считали себя виноватыми. Дескать, такие уж люди, чем больше с ними цацкаешься, тем требовательней становятся.

И в самом деле, чем не угодили они своим односельчанам? Живут скромно, ничем не злоупотребляют, иной раз ночами не спят, все думают — мечтают о счастье для народа. И никакой признательности…

Ну были у них заблуждения, ошибки…

Без содрогания Кируш до сих пор не может вспомнить, как когда-то дал Чалдуну обмануть себя, — в день «чапанного восстания» уехал из деревни, по настоянию больной матери взял у него корову.

Но сколько же можно попрекать этим? Да уж если на то пошло, у них, односельчан, ошибок и заблуждений было не меньше.

Что касается Прагуся, то его-то совсем не в чем упрекнуть. Тем более что он спас от неминуемой смерти самого Ягура Ятманова.

Очень любил Прагусь рассказывать об этом случае. И был уверен, что заслужил вечную благодарность народа и самого Ятманова. А если так, чего ему утруждать себя особыми стараниями, очень уж задумываться над своими поступками. Советская власть для того и дана народу, чтобы жить счастливо, беззаботно, в свое удовольствие.

Ну, а если что не так — пусть о том болит голова у начальства — у Ятманова.

Прагусь с детства любил что-нибудь строить, изобретать. Он умел делать деревянные запоры с секретом, которые никто не мог отпереть, и косу наточить, и самодельный ткацкий станок наладить. Даже швейную машину Чалдуна ухитрился разобрать и вновь пустить.

Неописуемый восторг обуял его, когда в дни гражданской войны над деревней пролетел аэроплан. Прагусь прыгал, кувыркался и хлопал в ладоши, приветствуя железную птицу, созданную человеческими руками.

Иной раз он досадовал на себя, что, пожалуй, так и проживет жизнь, не найдя в ней своего настоящего места.

Беззаботные, самоуверенные, с гордо поднятыми головами, друзья подошли к избушке, в которой жил Ягур. Смело, как к себе домой, ввалились в нее. Председатель волисполкома сидел за столом, обедал. Он встретил элькасинских руководителей доброжелательно, как дорогих гостей. Усадил за стол, угостил чайком, поделился очередными политическими новостями, потом стал расспрашивать о жизни и делах в их деревне. Кируш, не скрывая возмущения и негодования, рассказал о «дикой выходке» элькасинских женщин, об их необоснованных, на его взгляд, претензиях и недовольстве советскими порядками.

С такой же решительностью и безапелляционностью начал излагать свои требования и выводы:

— Ивана Ивановича Долбова нужно немедленно выселить из дома, объявить мобилизацию населения для рытья артезианского колодца на Эль-ту и прекратить снабжение промтоварами тех, кто будет уклоняться от работ.

Ятманов вышел из-за стола, нервно потирая руки, стал ходить по комнате. Видно было, что он с чем-то не согласен, что-то его сильно обеспокоило, взволновало.

— Итак, мельница не работает, вся округа страдает из-за того, что негде смолоть зерно. Вы считаете это нормальным? — прервал он Кируша.

— Ну не работает, пока не работает. Но они сами виноваты, — никого на общественное дело с места не сдвинешь.

— Какое поголовье лошадей в деревне? Сколько дворов не досевают своих наделов? Что дала организация крестьянской взаимопомощи? — остановившись рядом с Чигитовым, задавал вопросы председатель волисполкома.

— Сколько лошадей — точно не могу сказать, но, наверное, сотни полторы наберется. Засевы и недосевы, честно говоря, не учитывал. Взаимопомощь? Никакой взаимопомощи мы не организовали, — совсем уж растерянно бормотал Кируш. От его самоуверенного, начальственного вида не осталось и следа.

— Инструкции получал? Почему не выполнял? — Ягур отошел к окну и посмотрел на Кируша сердито и укоризненно.

— Получать-то получал, да все некогда было — то одно дело, то другое… Выполним…

— Сад Чалдуна вырубить сумели? А когда, наконец, заложите новый?

— Все это бабы да мальчишки. Взяли и вырубили. Да и что за беда, не оставлять же было его мироеду-кровопийце?

— Мост через реку только что построили, а он уже в аварийном состоянии, — продолжал Ятманов.

— Опытные плотники отказались делать, им коштаны угрожали. Вот ребята из артели и сколотили как могли.

— Верно ли, что в кооперативной лавке нет даже соли, зато сколько угодно пудры и другой ерунды?

— Так-то оно так, — совсем уже смиренно отвечал Чигитов. — Но это уже недосмотр Прагуся.

— Зачем роете Эль-ту? Какой в том смысл, какая необходимость?

— Да вот думали, если появится вода, будет чем поить в поле скотину. Потом докажем, что под землей ни кладов, ничего другого таинственного нет. Одновременно проверим, не окажется ли там какого ценного металла. Позже, может, соорудим кирпичный завод… Сам же говорил — нужно изучать свой край, использовать местные богатства, строиться. Объяснял, что в Ленинском плане электрификации упомянуты и наши места.

— Строить новую жизнь надо с первоочередных, неотложных дел. Рабочие руки надо использовать умеючи, толково. Рыть колодец на холме! Ведь надо же такое придумать! Что касается кирпичного завода, то его следует закладывать там, где вдоволь воды, глины, песка, на берегу Эль. Но прежде необходимо изучить финансовые возможности. Строительство нужно вести организованно, на научной основе. Теперь о недрах. Их нужно изучать иными способами, а не так, как вы начали. Так что, друзья, не зря на вас ополчились элькасинские женщины. Я даже считаю, что вы еще слишком легко отделались. Следовало бы, следовало попарить вас банными веничками!

Ягур снова подошел к Кирушу, хлопнул его по плечу, проговорил вроде бы добродушно и в то же время внушительно:

— Как был ребенком, так им и остался. Да, ребята, вижу я, что вам еще нужно набираться ума-разума и многому учиться. Вот что, с сегодняшнего дня я отстраняю вас обоих от занимаемых должностей. Сами понимаете, что натворили. Ведь вы такой работой только компрометируете советскую власть и коммунистическую партию.

— Как?! Это мы-то компрометируем? — всполошились парни. — Ну, знаете, это уж слишком! Это чересчур! Да мы ночей не спали…

— Да, да, именно вы, — остановил Чигитова и Эльмукова председатель волисполкома. И добавил, что не далее как завтра утром он приедет в Элькасы, созовет сход, разъяснит, в чем заключалась ошибочность действий бывших председателя сельсовета и председателя кооперации, предложит на их место избрать новых товарищей.

Ну, а им он рекомендует, не теряя времени, сразу же ехать на учебу, Чигитову — на рабфак, Эльмукову — в фабзавуч.

Таким оборотом дела Кируш и Прагусь были настолько ошарашены, что не сразу опомнились.

По пути домой вспомнили свои споры о счастье… Что ждет их за пределами родной деревни? Ведь, покинув отчий край, они нарушат вековые традиции, главное, по убеждению односельчан, условие, гарантирующее человеку надежное счастье.

Уже ночью они добрались до дома. Сложили необходимые вещи и чуть свет, чтобы не попасть на глаза кому-нибудь из односельчан, пешком отправились на пристань. А до нее было без малого тридцать километров.

Через пару часов пути Прагусь вдруг замедлил шаг и решительно заявил:

— Ты как хочешь, Кируш, а я дальше не пойду, возвращаюсь домой.

На недоумевающий взгляд друга ответил:

— То ли примут на учебу, то ли нет… Без квартиры, без денег, что мы будем делать?

Уговоры Кируша не помогли. Прагусь, виновато опустив голову, зашагал обратно, в сторону своей деревни.