Вероника согласилась поехать с Алексеем, хотя пришлось поуговаривать. Она совершенно не переносила профессора, но любопытство взяло верх.
Еще одна любопытная Варвара в его окружении – сестрица Аленушка. Отбиться не получилось, и пришлось просить Гефтмана о третьем посетителе. Он согласился быстро и с радостью. Алена ему импонировала, а легенда о группе талантливых и любознательных студентов лишь подкреплялась присутствием Алешиной сестры.
«Ласточкой», как ласково назвал свою машину профессор, оказался новенький внедорожник «Тойота Лэнд Крузер». Мощный и объемный настолько, что никак не умещался в привычное понятие «ласточки».
– Удивлены? – усмехнулся профессор, искоса поглядывая на Алешу, лицо которого излучало вопросы. – Такая вот прихоть, молодой человек, у старика. Я потому по городу на ней и не езжу, что большая очень. А вот за город – милое дело.
Обе девушки разместились на заднем ряду сидений, на них машина не произвела особого впечатления. Хотя у Аленки тоже были вопросики, и, не будучи слишком уж сдержанной, она все-таки поинтересовалась:
– Но ведь такая машина очень дорогая?
– С деньгами все недорого, Аленушка. А деньги у меня есть. Я как-то рассказывал вашему брату, что преподавание – это хобби. Доход мой составляют гонорары от книг и консультаций. Я неплохо разбираюсь в древностях, помогаю коллекционерам искать интересующие их артефакты. У Ерофея Семеновича, кстати, потрясающая коллекция карт Таро. Вероника, вам это должно быть интересно. Там любопытные экземпляры, датируемые пятнадцатым-шестнадцатым веками. Надеюсь, учитель будет в духе и покажет нам свои сокровища.
Они выехали на МКАД в юго-восточном направлении, и Алеша забеспокоился:
– Мы на Рублево-Успенское?
– Нет, – ответил профессор. – На Новорижское, это следующий отворот.
Но стоило им свернуть на шоссе, как нарисовались гаишники, призывая «Лэнд Крузер» остановиться для проверки документов.
– Владимир Игнатьевич, мне вмешаться? – спросил Алеша, уже потянувшись за корочкой в карман.
– Нет, что вы, Алексей, у меня все в порядке. Достаньте-ка из бардачка мое портмоне, да-да, вот это, кожаное.
Владимир Игнатьевич вытащил документы на машину, предъявил инспектору. Тот быстрым наметанным взглядом пробежался по бумагам, сверил фото на правах с лицом водителя, глянул на пассажиров и, одобрительно кивнув, вернул документы. Профессор поблагодарил стража порядка и передал их Алеше.
– Сложите все как было, сделайте одолжение, – сказал он, трогаясь с места.
Как и у инспектора ГИБДД, у Алеши выработалась профессиональная привычка сканировать и мгновенно анализировать документы. Все в них было в порядке, но дата рождения зацепила внимание: 05.05.1954.
«Дважды Иерофант, – подумал Алеша (да, теперь он на всех примерял архетипы Таро). – … Шестьдесят девять лет? Ого… выглядит куда моложе».
В этот раз профессор не заметил удивления на Алешином лице и потому не ответил на его неозвученные вопросы. Они просто продолжили путь, беседуя на отвлеченные темы, и довольно скоро прибыли к месту.
Дом находился на самом краю уютного коттеджного поселка, совсем недавно еще бывшего садоводческим товариществом. Меж новеньких особнячков и добротных деревянных коттеджей в стиле горного шале попадались местами старые щитовые домишки, покрытые мурашками облупленной краски и стыдливо прикрывавшиеся нечесаными кустами и нестрижеными деревьями.
Дом Ерофея Семеновича был из новеньких: крепкий, аккуратный, двухэтажный, без вычурностей, однако построенный по уму и со вкусом. Яркая цветущая сирень окружала его пышным фиолетовым облаком. Двор обнесен был кованым, не ограничивающим обзора забором. Так что еще до того, как ворота открылись, Алеша успел разглядеть каменную дорожку до крылечка, зеленую лужайку с цветочными клумбами и садовыми фигурками зайцев и ежей. Ну, просто рекламный проспект ванильного благополучия. Только… какого-то не нашего, не русского.
Встретила их женщина лет пятидесяти. Подтянутая, со строгим, но красивым лицом, в простом и одновременно элегантном платье в мелкий цветочек. Этакая Мэри Поппинс в предпенсионном возрасте.
– Эльвира Андреевна, здравствуйте! – приветствовал ее профессор. – Я к вам сегодня не один, как видите, привез студентов на растерзание Ерофею Семеновичу. Молодежь тянется к знаниям.
Женщина улыбнулась ровной приятной улыбкой, кивнула вроде как всем сразу, не выказав ни удивления, ни возражения, ни радости.
– Добавлю приборы, – произнесла она и скрылась в глубинах домика.
– Экономка, – пояснил Гефтман. – Прекрасная женщина! Творит изумительные пироги. Уверен, попробуем сегодня.
Внутри действительно пахло сладко-печеным с вкраплениями корицы и розмарина. А еще медом, настоящим липовым медом…
Все вокруг, от картинки до запахов, от интерьера в стиле прованс до старинной немецкой песенки, звучащей из дальней комнаты, создавало ощущение уюта, покоя, какого-то пасторального благолепия. Каббалистика? Колдовство? Сектанты? Не-е-е-ет, не слышали.
Профессор повел своих «студентов» на звуки музыки через светлый коридорчик, и вскоре все четверо оказались в просторной зале, соединенной открытым двухстворчатым выходом с застекленной верандой. Песенка изливалась из коробочного патефона, какие Леша видел разве что в кино. В такт ей колыхались тюлевые гардины, отделявшие комнату от террасы. Хозяина видно не было.
– Ерофей Семенович! – громко позвал профессор.
Веранда заскрипела деревянными половицами, ажурная шторка распахнулась, как занавес, и гостям явился сухонький старичок в клетчатой рубашке и синих трениках с отвисшими коленками. Морщинистое лицо его сморщилось еще сильнее, когда он увидел, что профессор не один. Он потянулся к нагрудному карману, откуда торчали очки в толстой роговой оправе. Надев их, он стал похож на Шурика из культового фильма Гайдая, только очень старенького. Неожиданно… Алеша успел нарисовать в воображении мудрого Гэндальфа, быть может, с длинной седой бородой, внушающего почтение и благоговение. А явился… Шурик.
– Студенты? – не отвечая на приветствие, спросил он, и голос его скрипнул, как несмазанная дверь. Однако Ерофей Семенович громко прокашлялся и заговорил дальше глубоким, хотя и старческим баритоном: – Какой сюрприз. Ну-с… располагайтесь.
Он уселся в огромное кресло-качалку, которое, как трон, возвышалось в центре комнаты, гости же расположились кто где: профессор – на стульчике у пустого камина, Алеша и Алена – на диванчике напротив. Одна лишь Вероника осталась расхаживать по комнате, разглядывая фотографии на стенах, вазы, статуэтки, старинные подсвечники и прочие занимательные вещицы, открывавшие в хозяине дома страстного коллекционера.
Зря профессор запугивал Алешу нелюдимостью Ерофея Семеновича, разговор выстроился сразу, был интересным и оживленным. Старик показал себя человеком очень умным… и да, мудрым (привет, Гэндальф). К интересующей Алексея теме вышли уже после кофе, услужливо сервированного Эльвирой Андреевной.
– Так вы считаете, что в Москве сейчас нет серьезных каббалистических сект?
– Я, конечно, затворник и давно не хожу в большой мир. Может, кто из молодежи балуется. Но старая школа, претендующая на знания и… практикующая, мне вся известна. Кого-то уже нет в этом мире, кто-то уехал из Москвы… а впрочем, неважно. А кто остался, те на такое не способны.
– А может, вы знаете, – с надеждой спросил Алексей, – кого-то по имени Регина? Редкое имя. Может… ученица ваша? Или… или когда-то пересекались, может, консультировалась с вами?
– Регина? Знаете, что это имя означает «правительница», «королева», «императрица»? Но нет, у меня знакомых королев нет, я бы запомнил. И никто… нет, никто, кроме вас, молодые люди… да вот еще моего учителя, – он кивнул на профессора, – мною не интересовался в последние годы. Меня забыли…
– Ученика, – мягко поправил его Владимир Игнатьевич. – Я ученик ваш, а не учитель.
– Да-да, – отмахнулся старик. – Все мы друг другу учителя, все мы ученики. Я помню.
– Но Таро как часть каббалистического учения так популярно сегодня, – вновь перехватил инициативу Алеша. – Я тут почитал: только в Москве больше двадцати школ Таро, специалистов-одиночек вообще сотни. Даже на «Авито» услуги продают. И не только гадания, но и медитации, архетипические путешествия. Как это понимать? Может ли кто-то из новых адептов этого учения основать секту с ритуалами и жертвоприношениями?
– Тарологи, астрологи, регрессологи, хренологи… прости господи, какой только нечисти не повылазило, – отмахнулся Ерофей Семенович. – Все это ересь без грамма научного обоснования. Но в одном вы правы: тема стала слишком популярной, а когда так, то в нее лезут все кто ни попадя. И реальные психи, способные на черное жертвоприношение, тоже.
Вероника фыркнула из своего угла, но в разговор не вмешалась. Однако профессор заметил это и не упустил возможности ее поддеть:
– Ну а вы, Вероника, что скажете?
– Когда-то и наука считалась ересью, – довольно грубо ответила она. – Ученых, как и магов, сжигали на кострах. Вернее, так: ученые и были магами. Но я бы с интересом посмотрела на коллекцию карт Таро, если это возможно.
– Да, Ерофей Семенович, покажете ваши сокровища? – поддержал Владимир Игнатьевич.
– Коллекция? – будто не понимая, переспросил старик. – Какая коллекция? А-а-а-а… да-да, идемте в кабинет.
Он поднялся с кресла и, заложив руки в карманы, шаркающей походкой двинулся к выходу. Вся паства цепочкой поспешила за ним по узенькому коридору в соседнюю комнату. Кабинет был словно скопирован с картинок о викторианской эпохе: мебель вишневого дерева, темно-зеленые стены проглядывали из-за огромных книжных стеллажей. У окна, завешенного плюшевыми шторами, стоял массивный стол, покрытый зеленым же сукном, на котором аккуратно разложены были письменные принадлежности и стопка бумаг. Старик огляделся по сторонам, ища что-то глазами, и обрадованно всплеснул руками, увидев серебристый кейс на верхней полке стеллажа.
– Алексей, достаньте-ка вот эту коробку, ага… аккуратно. Изучайте!
Он равнодушно махнул рукой на стол, сам же уселся в очередное кресло-трон, что, похоже, были в каждой комнате. В этот раз инициативу в свои руки взял профессор. Владимир Игнатьевич положил на стол кейс, тот не был заперт на ключ или кодовый замок и легко открывался обычным нажатием на защелку. Внутри ребрами наверх, как книги в каталоге, лежали штук сорок картонных коробок, подписанных от руки аккуратным витиеватым почерком. На каждой были указаны название и дата. Профессор вынул коробку с надписью «Visconti di Modrone, 1466».
В этот момент Вероника, которая до сих пор держалась в стороне, вдруг оживилась и буквально прильнула к профессору, заглядывая ему через плечо. Тот усмехнулся, в его прищуренных глазах мелькнуло удовольствие. Но он промолчал и продолжил распаковку. Из картонной коробки он достал узкий футляр прозрачного пластика, в котором, как в фоторамке, была зажата одна-единственная карта, изображающая седого старика в балахоне и мантии, с жезлом в левой руке и сложенной в двоеперстие правой.
– Иерофант, – выдохнула Вероника.
– Да, – довольный произведенным эффектом, подтвердил Владимир Игнатьевич. – Ручная работа. Одна из шестидесяти семи карт колоды, что дошла до нас. Предполагается, что рисовал ее Бонифацио Бембо[23], но это не точно. Карты заказывали знатные вельможи к какому-либо празднику – эта, предположительно, свадебный подарок к бракосочетанию Филиппо Висконти и Марии Савойской.
– Это Средневековье… разве колдовство, гадания и все такое не преследовались инквизицией? – спросила Алена, нависая над вторым плечом профессора.
– Во-первых, Аленушка, это позднее Средневековье, этот период именуется в европейской культуре Возрождением. Во-вторых, это Италия, там инквизиция бушевала не сильно. Ну а в-третьих, и в-главных, тарок (так называлась тогда эта игра) была просто игрой. Как шахматы, как нарды или как… как игра в покер. Они использовали карты как игровой инструмент. И только в веке восемнадцатом мистики разглядели в них что-то волшебное. Да же, Вероника?
– Но в Италию и в Европу эти карты и… игра… пришли с Ближнего Востока, а туда – из Египта. – Девушка упрямо поджала губы. – Так что вопрос происхождения игры, рисунков и зашифрованных в них смыслов остается открытым.
– О, милая леди, вы перечитали Жеблена[24]. Его историю о Египте давно опровергли.
Вероника лишь пожала плечами и прекратила спор. Профессор же перешел к другим экспонатам коллекции. Все остальное было куда моложе итальянской карты, но и содержало уже не одну картинку, а полноценные наборы. Разглядывать их было интересно. Алеша отметил, что даже в совершенно разных колодах у одних и тех же арканов сохраняется общий символизм. И некое общее ощущение, настроение… он бы назвал это «энергия», если бы позволил себе верить в такое.
– Ерофей Семенович, – Алеша обернулся к задремавшему учителю, – а слышали ли вы что-то о золотой колоде?
– Золотой колоде? – растерянно переспросил старик, вздрогнув спросонья.
– Да, я знаю человека, который утверждает, что существует некая древняя колода из золотого сплава, что-то вроде пластин с гравировкой. Одну такую приносили на экспертизу знакомому химику. – Алеша держал этот вопрос в заготовках, памятуя о деле Людмилы Стрижеченко.
– Золотая колода, – задумчиво повторял старик, будто вспоминая. – Колода золотая… золотая колода.
– Да, а еще золотые кубики с буквами еврейского алфавита. Они как-то связаны. Вот, смотрите. – Алеша вытащил из кармана распечатанную заранее фотографию кубика на запястье Аревик – Sunny, попавшего в случайный кадр.
– Кто вы? – Ерофей Семенович сощурил глаза до узких щелочек, оглядывая всех присутствующих взглядом сумасшедшего. – Вы не студенты… Где я? Где? Где Ерофей Семенович? О, я знаю тебя! Я не хочу туда…
Старик вдруг затрясся, изо рта пошла пена, страшно белели закатившиеся глазные яблоки, над которыми подергивались морщинистые веки без ресниц.
– Эльвира Андреевна! – Профессор выскочил в коридор, зовя на помощь. – Укол! Скорее, у него приступ!
Алешу и его спутниц оттеснили в коридор, профессор же и экономка уложили старика на пол и, завернув рукав клетчатой рубашки, ввели в вену принесенный экономкой готовый уже шприц. Больной затих, хрипя и тяжело дыша, глаза его закрылись в покое. Эльвира Андреевна, нисколько не паникуя, привычным движением стянула с кресла плоскую подушечку, подложила ему под голову.
– Я дальше справлюсь, – спокойно сказала она и все же не удержалась от упрека: – Зря вы привели гостей, Владимир Игнатьевич.
– Извините, Эльвира, – стушевался профессор, пятясь к своим «студентам». – Мы уходим.
В машине на обратном пути в Москву долго висела неловкая тишина. Подавленные случившимся, недавние гости никак не могли начать разговор. Первым нарушил молчание Гефтман:
– Да, вот так бывает, к сожалению. В последнее время все чаще. Потому я и берег его от допросов. Приступ может вызвать любое волнение, даже заглянувшая на террасу кошка, а уж новые люди… чего я ожидал, собственно? – вздыхал он.
– Простите меня. – Алеша искренне переживал. – Я не думал, что так выйдет. Что с ним случилось?
– Старость, молодой человек. С ним случилась старость. Не только мудрость и опыт сопровождают стариков, но и болезни души… и тела. Он так хорошо держался сегодня, давно не видел его таким оживленным и бодрым. Я подумал уже, что ваш визит сыграл в плюс, но… в тот момент, когда он начал называть меня своим учителем, теряться при вопросах о коллекции… вот тогда я почуял неладное. Надо было вовремя уйти. Эх…
Сон не успокоил и лишь сильнее растревожил Владимира Игнатьевича. Веки его подергивались в холодном свете луны, голова металась по подушке. Снились студенты… и Ерофей Семенович. С ним что-то было не так. С ним всегда что-то не так… Почему он… такой? Кто он такой?
В минуты бодрствования мысли об учителе всегда текли тяжело, застревали в голове, не позволяли вспомнить истину. Но в полусне, в этом сумеречном Междумирье, все было иначе. На стыке сна и яви он вспоминал… или же воображение рисовало вымышленные воспоминания о прошлом.
Он видел себя, молодого и любопытного. Тогда он уже учился в духовной семинарии, хотел стать священником. Но встреча с профессором Смирновым перевернула сознание. Религия действительно стала делом всей его жизни, но не так, как он думал изначально. Из семинарии Владимир ушел в институт на курс философии и религиоведения. Он исследовал, он препарировал верования, а не исповедовал их. И профессор был его проводником, наставником.
Сколько древних книг, сколько интересных артефактов изучили они вместе. Год за годом Владимир помогал Ерофею Семеновичу в поисках, в анализе данных, в структурировании новых знаний. Владимир сам стал ученым, они написали вместе несколько книг, шли рука об руку до тех пор… до тех пор пока… пока не нашлась та книга… Ее принес Данила, старый друг профессора Смирнова, языковед и переводчик с древних языков.
Сутками корпели они над странной рукописью. То была Книга магов – удивительный, ни на что не похожий текст. Экспертиза показала, что ей более двух тысяч лет, но язык книги оказался им неизвестен. По структуре своей он походил на латинский, но латынью не был. Будто автор использовал шифр на базе латыни, и подобрать ключик оказалось не так просто. Совсем как у манускрипта Войнича[25], но все же иной. Данила занимался расшифровкой (и пусть со скрипом, но у него получалось), а Ерофей и Владимир ловили каждое новое слово, ища аналоги текста в других источниках.
В ту ночь… была ли та ночь или приснилась? В ту ночь они планировали реконструировать ритуал, описанный в книге. Что-то про проход между мирами. Высчитали нужную фазу луны, время, а с местом решили не заморачиваться. В квартире у Ерофея Семеновича (он тогда жил в обычной сталинке в центре) был маленький рабочий кабинет, там и организовали пространство. Все было готово, но… Владимир заболел: досадный приступ аппендицита вывел его из игры. Или же уберег от беды.
В ту ночь в доме, где жил Смирнов, случился ужасный пожар. Взорвался газ, обрушилась большая часть дома, погибли десятки людей. Среди погибших были жена и сын учителя. Ужасная, трагическая потеря сломала ему жизнь. Данила и Ерофей Семенович каким-то чудом остались невредимы. Никогда после не говорили они с Владимиром о случившемся… никогда.
Сам же Владимир той ночью, отходя от наркоза, видел странные вещи: будто распороло палату его сверху вниз, открыв за холстом привычной картинки другой мир – серый, беззвучный, холодный. И из прорехи этой заглянули к нему Ерофей и Данила, засмеялись, махнули рукой и исчезли, а дыра затянулась, вновь нарисовав ему образ обычной больничной палаты. Галлюцинацию ту он забыл со временем, а сейчас вот вспомнил…
С того момента многое изменилось. Данила исчез из Москвы, и никто не знал, куда он уехал. Ерофей Семенович замкнулся в себе, ушел из института, ограничил любое общение. Книгу магов он более не упоминал и избегал разговоров о ней. Однако Владимир Игнатьевич сам уже был опытным и преданным делу ученым, он понимал важность и значимость столь древнего артефакта. Поэтому, дав Смирнову время прийти в себя, он вернулся к разговорам о книге, пытаясь получить ее для дальнейшего изучения. А потом… Что случилось потом? Владимир Игнатьевич не помнил.
Много работы, научные труды, студенты, лекции, новые книги по религиоведению – это он помнил… и только… Но зато в его сердце воцарился покой. Уж много лет в его жизни были покой и пасторальное благолепие. Откуда оно все взялось? Будто само, из ниоткуда, будто чужой жизнью жил. Шторы шевельнулись, Владимир открыл глаза, скосил их в сторону. У окна стоял человек.
– Поднимайся, Володя, я за тобой, – произнес знакомый голос.
– Куда? – не удивляясь, спросил профессор.
– В Башню. Я собрал почти всю коллекцию, скоро день летнего солнцестояния, идеальное время для ритуала. То, что так интересовало тебя, скоро откроется. Ты же веришь мне? Тебе интересно? Идем, я проведу тебя через коридор. Захвати мой тебе подарок.
– Какой подарок?
– Талисман на удачу, он под подушкой. Забыл?
– Ах да… да-да.
Черноту комнаты распорол тусклый свет будто из ниоткуда. В центре разверзлась дыра, за которой серел сумрак тумана. Человек у окна повернулся спиной к профессору и шагнул в прореху, жестом приказав следовать за собой. Опустив дрожащие ноги на холодный пол, запнувшись о тапочки, мелкой шаркающей походкой Владимир Игнатьевич Гефтман ушел в Междумирье.