Утром первого летнего дня Алексея с нетерпением ждали сержант Стариков и новости. О да, новости были примечательны! Настолько, что пришлось собрать экстренную планерку и вызвать специалистов из других следственных отделений. Они гудели пчелками, пересказывая друг другу последние сводки, обсуждая необычное происшествие и с завистью поглядывая на молодого Никитина, которому досталось столь интересное производство. А дело в том, что Миша Стариков нашел еще двух пропавших со схожей историей, и значит, в городе орудует серийный маньяк.

– Первый – это Ладович Платон Исаакович, – увлеченно рассказывал сержант Стариков, выкладывая на стол заявление о пропаже. – Пятьдесят семь лет, бывший реаниматолог, после сердечного приступа в восемнадцатом году ушел в научную деятельность и преподавание. Подвеску получил в конверте пятнадцатого мая, принес курьер прямо домой. А пропал Платон Исаакович четыре дня назад, двадцать первого мая. Вышел вечером погулять с собакой и не вернулся. Собака мелкая, спаниель, нашли мертвой в паре кварталов от дома. Похоже, что пес бежал за машиной по трассе и его сбили. Жена сразу написала заявление, про подвеску там ни слова, разумеется, но, когда я обзванивал всех и спрашивал о золотом кубике, она вспомнила. Говорит, там была еврейская буква «реш» выгравирована. И карточка с надписью: «Добро пожаловать в круг двадцати двух. Скоро увидимся».

– Камеры? Свидетели? Описание курьера? Кто-то же должен был его разглядеть? – коротко бросала вопросы подполковник Иванова.

– Да, супруга дала словесное описание: на вид лет двадцать семь – тридцать, средний рост, хорошо сложен, темные волосы, красив, отметила улыбку и ровные белые зубы, сравнила его с итальянцем. Но это только типаж, подробностей она не помнит.

– Дальше.

– Вторая, кто с подвеской, – это Людмила Михайловна Стрижеченко, старший лаборант в исследовательском центре. Пропала вчера. Пришла на работу как обычно, почти весь день провела в лаборатории, около трех коллега вместе с ней вошел в лифт, вышел на первом, она спустилась ниже, на подземный паркинг. И все. Больше ее никто не видел. Вещи личные, сумочка с ключами и документами остались в лаборатории. Камеры на парковке и на въезде-выезде сейчас проверяют наши стажеры. Ждем.

– Как подвеска к ней попала?

– А вот тут интересно, – вмешался Алеша. – Муж говорит, что это подарок от заказчика. Там мутная история, по телефону не очень понял. Кто-то что-то у нее заказал, какое-то исследование. А потом подарил этот кубик. Я пригласил мужа Стрижеченко на дознание, разберемся, возможно, здесь получится размотать клубочек.

В кабинет скромно постучали, дверь приоткрылась, и в проеме появилась рыжая голова стажера Селедцова.

– А, Егор… заходи, что там по камерам? – приветствовал Алеша помощника.

Парень шагнул к общему кругу, глаза его возбужденно блестели, голос дрожал от волнения:

– Машину нашли – серый микроавтобус «Хёндай». Он был и на камерах у Битцевского парка, и на выезде из парковки у исследовательского института, и по трассе, где собаку сбили, тоже засветился. В те самые даты и время. Это точно он.

– Номера? – Мария Сергеевна аж привстала.

– Здесь. – Рыжий Егорка, довольный собой, протянул ей распечатку с данными о машине.

– Молодец, Селедцов! Леша, Миша, пробейте хозяина машины, найдите его фото в базах. Если это наш итальянский типаж, то сразу берите группу и на захват. Если нет, то аккуратно выясните, кто ездит на машине. Саму машину в розыск, ориентировку по постам разошлите. Предупредите, что преступник опасен, но брать только живым, иначе не найдем похищенных… если они, конечно, еще…

– Есть!

Словно две молодые ищейки, взявшие след, Никитин и Стариков бежали наперегонки к своему рабочему кабинету. Первым был Алеша.

– Я ищу «итальянца», ты отправляешь ориентировку на машину, – возбужденно командовал он, нетерпеливо стуча по клавишам заснувшего компьютера.

– Е-е-е-есть. – Миша тоскливо вздохнул, но приступил к выполнению задания.

– Есть! – воскликнул Алеша спустя пятнадцать минут. – Машина поставлена на учет в Люберцах в феврале, владелец Беспалов Марат Александрович. И это, похоже, наш клиент!

Алеша повернул экран к товарищу, чтобы тот мог рассмотреть стандартную фотографию на документы, отображающую красивое мужское лицо с покрытыми щетиной ровно очерченными скулами, темными глазами в обрамлении густых черных ресниц и такими же густыми черными бровями и вьющимися прядями на лбу.

– Как есть итальянец! – радостно потирая руки, отметил Стариков. – По описанию очень похож. Что делать будем?

– А? Сказала же Старшая: группу захвата и по адресу прописки. Погнали!

Ребята собрались быстро и уже полчаса спустя неслись по выявленному адресу с мигалками и бешеным азартом охотников. Но доехать до места не успели. Рация рапортовала о задержании подозреваемого сотрудниками ДПС, дежурившими на Рублево-Успенском шоссе. В этот день все происходило чертовски быстро, как в кино или во сне. Алеша кусал губы от нетерпения и подгонял водителя по дороге в дежурную часть, куда доставили Беспалова. Эх, знал бы Алешенька, чем это закончится…

Когда они со Стариковым добрались до изолятора, задержанный был уже там. За обшарпанной решеткой обезьянника следователи увидели своего «итальянца». На скуле подтек, на губе запекшаяся кровь, черная футболка надорвана в горловине. Руки скованы наручниками за спиной.

– Сопротивлялся, – пояснил дежурный, грузный мужик с потными подмышками. – Ребята говорят, кусался и рычал, как бес. Бес и есть, посмотри на него.

Алеша с неприкрытым любопытством уставился на Беспалова. Тот осклабился белым рядом острых зубов, на долю секунды и правда промелькнуло в красивом лице что-то звериное, будто рябь пробежала. Или показалось?

– Марат… Александрович, – заговорил Алеша, – вы знаете, за что вас задержали?

Марат смотрел ему прямо в глаза и насмешливо улыбался.

– Вы похитили Ладу Миртову. Вы? – начал Алеша, но как-то неуверенно (то был его первый допрос подозреваемого в таком сложном деле, а наставницы рядом не было). – И Аревик Варданян, певицу Sunny. И других… Вас видно на камерах, кепка не помогла, опознать можно. И машина ваша засветилась на всех местах преступления. Так что отпираться бесполезно. А вот если вы посодействуете следствию, то я смогу вам помочь.

Марат молчал.

– Где все эти люди? Они… живы? – Голос Алеши предательски дрогнул.

Марат неопределенно промычал, сплюнул на пол кровавым сгустком и просипел сдавленно:

– Сними наручники, начальник, и поговорим. Руку вывихнули, похоже, боль адская, нет сил терпеть.

Алеша глянул на дежурного, вопросительно подняв брови. Тот отрицательно покачал головой.

– Не, не советую. Он какой-то бешеный.

– Он за решеткой, ничего не будет, – возразил Алеша. – Сними браслеты, не открывая изолятор. Ну!

Задержанный повернулся спиной и просунул руки в специальное окошко в решетке. Алеша отметил ухоженные ногти и массивную серебряную печатку на указательном пальце левой руки. Дежурный расстегнул наручники, и «итальянец» с облегчением выдохнул, растирая покрасневшие запястья. Он повернулся к следователям, присел на скамейку, снова осклабился, неслышно засмеялся, сотрясаясь всем телом, но не издавая ни звука. Просмеявшись, сказал:

– Живы они… пока. Но тебе их не найти, начальник. Да и не лез бы ты, дурачок, куда не следует. А туда не следует.

– Куда туда? – Алеша прищурился, придвинул стул к самой решетке, сел верхом, схватившись руками на спинку, шепнул заговорщицки: – А? Куда, Маратушка?

– Воды налей, – попросил преступник. – Горло пересохло… глотать сложно.

– Да что ты с ним возишься?! – не выдержал Стариков, подскакивая к решетке и ударяя по ней так, что зазвенело колоколом. – Давай я поговорю, пусти меня, я ему прикус поправлю. Где люди, дебилушка?!

– Водички налей, – спокойно, не дрогнув, повторил Марат. – Хотя… и без водички можно. Смотри сюда, дурачок. Фокус покажу.

Он поднял ладонь на уровень своего лица, вытянул указательный палец, на котором надета была печатка. Пальцем другой руки быстро и ловко нажал что-то, повернул, провернул… И печатка открылась, как маленькая шкатулка. Не успели ребята опомниться, как «итальянец» заглотил содержимое тайника и рассмеялся все так же беззвучно.

– Да будет мне вечная жизнь… как он обещал. А я теперь верю, – прошептал едва слышно и повалился набок.

Пока дежурный достал ключи, пока открыли тяжелую дверь обезьянника, пока, толкаясь плечами в узком проеме, выволокли обмякшее тело из клетки… «итальянец» уже не дышал. Крики, попытка реанимации, толпа сбежавшегося народа. Алеша отполз к стене, наблюдая за кошмаром со стороны. Все как в кино… или во сне.

Аркан 13. Смерть. מ (мем)

Рабочий день закончился, но Харон не спешил покидать морг. Умиротворяющая тишина, успокаивающая прохлада и пропитавший стены запах хлорки были ему милее домашнего уюта. Хотя вряд ли можно назвать уютным их с Мариной дом. Склочные ссоры, битая посуда и вопли испуганных детей. Разорвать, оборвать, прекратить опостылевшие семейные узы… давно пора. Он не домашний кот, которого можно тыкать носом в лужу и бить тапком за любую провинность. Так что принятое решение его совсем не пугало, скорее наоборот: возбуждало чувство нетерпеливой радости, предвкушение новой, иной жизни.

– Харон Андроникович… – В маленький кабинет заглянула его ассистентка Лиза. – Я пойду? Холодильники я проверила, температурные режимы в норме. Следователи просили завтра первым делом вскрыть новенького, там отравление, надо определить вещество. Я его пока в пятую камеру поместила.

– А вещдоки?

– Вещи упаковала в зип-пакет, опись на столе у вас, не видели?

– Нет-нет, все в порядке, видел. Хорошо, Лиза, иди, – медленно кивнул главный судмедэксперт. – Доброго вечера, я еще здесь побуду, надо заключения добить.

Лиза шуршала минуту-другую в соседней каморке, что служила им раздевалкой, затем послышались ее шаги в коридоре, и наконец-то тяжелая входная дверь щелкнула металлическим автозамком. В морге воцарилась мертвая тишина. Харон откинулся на спинку кресла, обхватил руками бритый череп, медленно вдохнул и еще медленнее выдохнул. Сегодня. Все случится сегодня. Наконец!

Он соврал Лизе, до заключений ему больше не было дела. Как только он увидел сегодня опись вещей, снятых с новенького, так сразу все понял. В описи значился золотой кубик с гравировкой, такой же почти, как у него, только символ другой. Харон сразу же набрал его номер и сообщил о находке. Он велел ждать, сказал, что будет сегодня к полуночи. Значит, новая жизнь начнется сегодня.

Харон вышел из кабинета, прошел в зал. Столы были вычищены и тускло блестели в дрожащем свете ламп. Он остановился, оглядел белые стены, шкафы с инструментами и препаратами, железную каталку, пристроенную у стены. Как ни странно, но он любил это место, покидать работу было жаль. Здесь был его храм, хранилище тайн, до которых богиня Смерть допустила его: от чего умер тот или иной человек, почему она выбрала этого, как оборвалась жизнь в том. А главное – что с ними случится дальше. Харон усмехнулся собственным мыслям, двинулся к холодильнику, состоявшему из десяти пронумерованных секций. Потянул за ручку пятой камеры, извлек на свет голое тело собрата, склонился и улыбнулся, подивившись красоте лица.

Сам Харон был некрасив, он это понимал и принимал: худой, обтянутый тонкой бледной кожей череп с огромной лысиной, которую он маскировал, сбривая остатки редких волос; впалые глазницы и нелепый вздернутый нос. Такое же нелепое безволосое тело, худое и нескладное. Даром что по происхождению грек – ни греческого профиля, ни густых волос от средиземноморских предков не досталось.

Он никогда не был популярен у женщин. Потому и ухватился за проявившую инициативу Марину, женился не раздумывая. А надо было подумать. Близнецы, что родились у них через шесть месяцев после первого раза, вряд ли были его. А редкий пододеяльный секс и сомнительный статус семейного человека не стоили тех унижений, которым Марина его подвергала. Потому и не сожалел Харон о предстоящем разрыве. Если уж он принимал решение, то всегда окончательное, завершающее, безапелляционное.

Около полугода назад, сбегая от семейных разборок в работу и одинокие посиделки в рюмочных, Харон встретил великого Мага. Маг сам подсел к Харону, сам заговорил. Рассказал ему о единстве двадцати двух и о том, что ждет человечество, когда Врата откроются. Но главное, он показал ему смерть. Ту самую смерть, что Харон так любил и почитал. И это было прекрасно.

Прямо среди шума и гама второсортного ирландского паба, где снуют бородатые официанты в клетчатых рубахах, где пьяные за соседним столиком кроют матом правительство, Маг до боли сжал руку Харона, уколол большой палец острой иголкой, спрятанной в его перстне, велел считать до тринадцати, а сам прошептал заклинание. И вот тогда, на счете тринадцать, Харон понял, что умирает.

О, как это было… удивительно. Сознание покинуло его и тут же вернулось, но не в тело, а свободным духом. Оно парило вокруг, взметалось под потолок, падало наземь. Но оно было свободно от физических оков тела, от границ воспитания и прожитого опыта. То были восторг, феерия, счастье. Жаль, что длилось волшебство недолго. Харон видел, словно со стороны, как Маг ткнул его в солнечное сплетение, а затем влил в рот снадобье из маленького флакона. И в следующее мгновение Харон вновь узрел мир глазами бренного тела.

С тех самых пор он уверовал в силу Мага и следовал его указаниям: жить, как и жил, быть самим собой, носить на теле знак מ, начертанный на золотом кубе, следить за выбранными Магом людьми и ждать, когда он призовет его, чтобы стать частью большого ритуала, чтобы открыть вместе с братьями и сестрами Врата в иной мир.

Этот день настал – так думал Харон, перенося тело почившего собрата на металлический стол. Затем он вытряхнул из пакета личные вещи мертвеца, разыскал среди них золотой кулон, вернул его хозяину и стал ждать.

К двенадцати в дверь поскребли, словно царапали металлом о металл. Харон отворил засов и впустил его.

– Здравствуй, грек. – Вошедший крепко сжал сильной рукой плечо Харона, но тот почувствовал лишь сладкую истому. – Показывай.

Харон почтительно поклонился и провел гостя в операционный зал, где под дрожащим светом белых ламп лежало ледяное тело. Гость приблизился к мертвецу, обошел его кругом, прислушался. Положил левую руку в область солнечного сплетения, медленно поднял правую, ткнув указательным пальцем вверх, начертал в воздухе знак бесконечности. Свет замигал сильнее, забившись в эпилептическом припадке, и погас. Тьма.