К тому времени, как Филомене почти исполнилось семнадцать, она перестала молиться. Она все еще верила в «тот свет» – райские кущи за голубыми небесами, ярким солнцем и звездами, где живут Бог, святые и ангелы, но она перестала верить в то, что бедные, скромные и честные люди когда-нибудь к ним присоединятся.
С четырех утра и до одиннадцати вечера ее заставляли выполнять изматывающую, грязную работу, она носила тяжелые корзины с полей и ферм, затем мыла кухню, и – будто этого было мало – любой, кто имел право ей приказать, еще и бил ее за мельчайшие провинности, а кормили девушку тем, чем брезговали даже свиньи. По воскресеньям она прислуживала синьору и синьоре и их пятерым избалованным детям, которые в свободное время любили давить своих слуг, будто спелый виноград.
Филомена больше не задумывалась о том, где ее родители и братья с сестрами. Ей стало очевидно, что они не стремятся ее вернуть. Когда ей исполнилось двенадцать, она написала им прочувствованное письмо, спрашивая, сколько времени ей еще придется находиться в этом доме и выплачивать папины долги, но письмо вернулось обратно. В короткой записке от соседа говорилось, что семья Филомены уехала на север, чтобы начать новую жизнь. Так что теперь она даже не сможет их найти.
Но почему? Что она такого сделала, будучи еще ребенком, чтобы ее возненавидели собственные родители? Да так, что больше не хотели никогда видеть?
Затем однажды другая служанка, Розамария, все ей наконец объяснила.
– Твои родители просто продали тебя, как мои родители продали меня. Мы никогда не сможем вернуться домой. Это не из-за того, что ты что-то сделала или не сделала, хорошая ты девочка или плохая. Им пришлось продать тебя, чтобы оплатить долг. Неважно, как упорно мы будем трудиться – никто никогда не вернется за нами. Такова жизнь, каждый платит кому-то дань. И мы с тобой оказались этой платой.
Филомена поверила, что Розамария сказала правду, потому что во время первой ужасной недели в этом доме, когда Филомена плакала каждую ночь до полного изнеможения и только потом засыпала, Розамария спасла ее. Однажды ночью Розамария прокралась со свечой на кухню, в ночной рубашке, похожая на призрака. Когда Филомена увидела, что к ней с огоньком света в руке движется фигура, одетая в белое, она подумала, что наконец Мадонна явилась за ней и сейчас унесет на небеса. Филомена с мольбой протянула к видению руку.
Но потом, разобравшись, что это всего лишь Розамария, Филомена бросилась к ее ногам и разразилась истерическими рыданиями, умоляя взять кухонный нож и убить ее, чтобы она умерла и смогла вознестись к Богу на небеса.
– Тише, дурочка! – шикнула на нее Розамария и быстро прижала девочку к тощей груди, чтобы приглушить рыдания. – Глупышка. Ты напоминаешь меня, когда я только появилась тут. Но посмотри на меня сейчас. Никто не заставит меня плакать! Да, я была такой же, как ты. Даже внешне была на тебя похожа. Мы же с тобой кузины. Они тебе не сказали? А теперь тише, тише.
– Ты моя двоюродная сестра? – шепотом спросила Филомена. – Но откуда ты родом?
– Тропея, – ответила Розамария.
– Тропея? А где это?
Розамария выставила вперед одну ногу.
– Италия имеет форму сапога, – сказала она и провела рукой по голени, остановившись на лодыжке, – и Тропея – будто застежка на ботинке, вот тут, возле прекрасного синего моря. Ты разве не слышала о луке из Тропеи? Нет? Он красный и сладкий, у нас из него делают даже мороженое! Но наша семья – мы были такие бедные, как церковные мыши.
Филомена чуть запоздало улыбнулась шутке.
– Я ненавижу эту кухню, – пожаловалась она. – Я всю ночь лежу без сна и слушаю, как скребутся крысы. Они подбегают прямо к моим ногам!
– Я знаю. Когда-то это была моя постель. Слушай, если я позволю тебе спать у меня наверху, ты должна пообещать мне, что будешь вести себя тихо и не дашь кухарке заподозрить, что ты там, – прошептала Розамария.
Они на цыпочках прокрались наверх, в комнату на чердаке, которая находилась в конце коридора за комнатами кухарки и других слуг, и там едва уместились на узкой кровати, прижавшись друг к другу.
– Но каждое утро, пока не проснулись остальные, ты должна будешь спускаться вниз, – предупредила Розамария, – и ложиться на свой матрац, будто ты всю ночь спала на кухне. Работай хорошо, будь послушной, и однажды я официально попрошу кухарку позволить тебе спать в моей комнате. Она сделает вид, что очень великодушна, и обязательно нам разрешит.
Так все и произошло, потому что Розамария всегда и во всем была права. И сейчас она была единственным человеком в мире, который что-то значил для Филомены, – ее стойкая кузина, которая мужественно сносила те же удары судьбы. Те несколько лет, что Розамария провела в школе, она училась хорошо, а потом исключительно из упрямства продолжила читать и учиться. Даже сейчас она тайком выбиралась в библиотеку в Неаполе, читала там книги, а потом пересказывала Филомене все, что узнала. Она объяснила Филомене, что Италия – это одно государство, составленное из частей старых королевств, поэтому в разных частях страны разные диалекты. Когда Розамария злилась или радовалась, она машинально переходила на диалект Тропеи, который очарованная им Филомена научилась изображать и подшучивала над подругой.
– Но почему существует так много таких семей, как наша, которые задолжали своим господам? – спросила Филомена.
– Потому что господа владеют абсолютно всем! Ты не найдешь работу без их разрешения. И если они окажут тебе услугу или одолжат денег, тебе нужно будет заплатить им гораздо больше, чем они тебе дали. Ты должен платить каждый месяц, и неважно, ловилась у тебя в этом месяце рыба или нет. Если ты не можешь заплатить, тогда твоя жизнь и жизнь твоих детей будет принадлежать господину.
Розамария терпеливо объяснила Филомене старую систему, от которой все и произошло, и как получился мир, где несколько могущественных людей превратили всех остальных в рабов. Даже синьор и синьора были не так важны, как короли и герцоги, что когда-то правили всеми.
– Но сейчас миром правят великие преступники, – объявила она. – Они платят судьям, политикам, даже священникам, чтобы те выполняли их приказы.
И стоило только Филомене подумать, что они изучили историю и выяснили, как устроен мир, к власти пришел самовлюбленный болтун по имени Муссолини, который забрал всех мужчин на войну, чтобы сражаться за его безумные мечты, и наполнил небеса – дом Божий – смертью.
В эти дни люди разговаривали только о том, какие города бомбили вчера и какие с наибольшей вероятностью будут бомбить сегодня. Не осталось человека, у которого не погиб бы кто-то из родных, иногда погибали целые семьи, порой с лица земли оказывались стерты целиком деревни. Так что теперь Филомена если и поднимала глаза к небу, то только с ужасом.
– Что с нами будет? Если нас не убьет при бомбежке, мы будем работать на этой ферме до конца своих дней? – спросила как-то Филомена на обратном пути после очередного дня изматывающей работы в поле.
Воздух гудел от мошкары, кружившей в высокой траве. То тут, то там они видели, как босоногие мальчишки вели обратно в стойло после пахоты усталых ломовых лошадей.
Наблюдая за одной из них, Филомена печально произнесла:
– Я не хочу упасть замертво в поле, как одна из таких старых лошадок, которую синьора загоняла до смерти.
– Мы найдем способ сбежать. Предоставь это мне, – твердо заявила Розамария.
– Только думай быстрее, – попросила Филомена и рассказала, что только вчера младший сын синьора щупал ее, зажав в углу. – Я взяла кухонный нож и сказала, что убью его! Но он только рассмеялся.
Розамария достала из кармана юбки небольшой, но впечатляющего вида нож в кожаных ножнах. Рукоятка у него была черная с золотом, а лезвие, когда Розамария обнажила его, выглядело устрашающе.
– Мой отец, – гордо сказала она, – мог поразить цель с пятидесяти футов. И он научил меня тому же. Ты тоже должна этому научиться. И тогда сын хозяйки уже не засмеется. Никогда не угрожай впустую. Давай я тебе покажу.
Она бесстрашно подняла нож, держа его за лезвие, затем прицелилась и метнула в дерево. Нож просвистел в воздухе и аккуратно вонзился в кору, а рукоятка осталась торчать из ствола.
– Теперь ты попробуй, – предложила Розамария, выдернув нож.
Филомена взяла нож и, выслушав советы подруги, начала тренировку. Она пробовала снова и снова. Каждый раз нож приземлялся либо на траву, либо на камень, либо втыкался в землю, но наконец ей удалось поразить цель.
– Видишь?! – обрадовалась Розамария. – Когда ты знаешь, что действительно сможешь это сделать, твои угрозы прозвучат весомо!
Они продолжили путь до фермы.
– Синьора как-то сказала, что скоро может отослать нас из дома. Что это значит? – с опаской спросила Филомена.
– Ха! Синьора просто не хочет, чтобы ее муж и сыновья за нами ухлестывали, ведь мы становимся все красивее, – мрачно ответила Розамария. – Она всегда так делает, когда очередные девчонки с кухни вступают в пору зрелости. Последний раз она отослала их в публичный дом. Слишком соблазнительная фигура, слишком много флирта – и вот что может произойти. Но я такая тощая! Как бы я хотела иметь такую же фигуру, как у тебя.
– Нет, ты не хотела бы, – возразила Филомена. – Мужчины хуже свиней. Я так рада, что большинство рабочих отправились на войну. В чем смысл выходить замуж и заводить много детей, если мы все равно отдадим их в счет долга, как сделали наши матери?
– В Америке все по-другому, – заявила Розамария. – Нужно уезжать туда.
– Америка! – фыркнула Филомена. – Разве не они нас сейчас бомбят?
– Нас все бомбят. Они называют себя «союзниками». Не ожидай, что в войне есть смысл, в ней никогда не было и не будет смысла. Но никто не бомбит Нью-Йорк. Вот туда-то я и отправлюсь! – с уверенностью произнесла Розамария. – Я ходила к свахе в Неаполе, и она сказала, что найдет мне там мужа. У нее это заняло целую вечность, но в конце концов она справилась! Мне пришлось отдать ей драгоценные четки из золота и жемчуга, которые перед смертью подарила мне бабушка. Но я отдала их только для того, чтобы сваха выбрала именно меня для переезда в Нью-Йорк. Она недавно сказала, что мне нужно отправиться в Америку очень скоро, иначе та семья найдет для своего сына другую невесту.
– У них в Америке разве нет итальянок? – спросила Филомена.
– Есть, но сваха говорит, что они слишком независимые, – ответила Розамария, вытащив из-за корсажа платья письмо из Америки, которое ей дала сваха. – Эта леди из Нью-Йорка родом из Тропеи, как и я, вот что мне помогло! Она хочет, чтобы сын женился на такой же девушке, как она сама, и она оплатит мне путешествие. Все уже обговорено. Я отправлюсь сразу же, как они купят для меня билет.
– Подожди! – воскликнула Филомена. – За кого ты выходишь замуж? Ты знаешь, как он выглядит? А он знает, как выглядишь ты? Он любит тебя?
– Он богат, поэтому не имеет значения, как он выглядит. Они не прислали фотографию и не пытались меня впечатлить. Им тоже не важно, как я выгляжу. Для них важнее, что я послушная девочка, которая будет ему верна и будет повиноваться его родителям. Будет любовь или нет, в любом случае я поеду.
Филомена, все еще шокированная ее словами, недоверчиво посмотрела на подругу.
– Это просто способ попасть в Америку, – упрямо сказала Розамария. – Если он мне не понравится, найду кого-нибудь другого.
Филомена заметила, что Розамария все время говорит «я», а не «мы». Мысль о том, что она потеряет единственную подругу, была слишком мучительна.
– Могу ли я отправиться вместе с тобой?
– Да, но не прямо сейчас, – ответила Розамария. – Не так-то легко теперь попасть в Америку. Тебе нужен спонсор или договоренность с кем-то, как у меня. И тебе необходимо быть осторожной, потому что иногда эти спонсоры – очень плохие люди, которые возьмут тебя в рабство, пока ты не отдашь им долг. Как на нашей ферме. Но моя сваха знает, кому можно доверять. Есть ли у тебя что-то, чем ты можешь ей заплатить, чтобы попасть следующей на очередь? Все хотят сбежать из Италии, подальше от войны. Поэтому цены стали выше.
Филомена покачала головой и проглотила слезы. Розамария порывисто обняла ее.
– Слушай, когда я попаду в Америку, я сама найду тебе мужа, и тебе не придется никому за это платить. Я буду твоим спонсором и пошлю за тобой. Не волнуйся. – Она сжала ладонь Филомены, чтобы успокоить ее. – Тебе нужно быть храброй, Филомена. Доверься мне.
– Обещай, что вытащишь меня отсюда! – выдохнула Филомена. Она не могла позволить себе заплакать. – Богом клянись, что не заставишь меня ждать слишком долго.
– Клянусь, – торжественно произнесла Розамария. – Ты знаешь, я найду способ. И вот, в подтверждение моих слов, смотри, какую книгу я взяла в библиотеке. Нам с тобой нужно выучить английский, потому что именно на нем разговаривают в Нью-Йорке.
Таким образом у них появилась еще одна общая тайна – уроки английского. Шли недели, но ничего не происходило, и Филомена была втайне этому рада, убедив себя, что со временем они найдут способ сбежать в Америку вместе.
Но в один из августовских дней Розамария отвела ее в сторону и восторженно сообщила:
– Все готово, я еду! Мне нужно отправиться в Неаполь за билетом и документами. Мне столько всего нужно тебе рассказать! А ты поедешь со мной и встретишься со свахой.
– Но мне же нечего ей предложить, – тоскливо возразила Филомена.
– Она знает. Но я могу тебя ей представить, и она сама убедится, какая ты славная девушка. Затем, когда я отправлю ей денег, чтобы она сделала тебе документы, она будет знать, что помогает именно тебе, потому что запомнит тебя по нашей встрече.
– Хорошо, давай поедем, – согласилась Филомена.
Неаполь оказался огромным, устрашающим, но при этом пьянящим и энергичным городом. Посреди ревущих автомобилей, древних каменных зданий, ручных тележек и шумных магазинов каждый из жителей, казалось, был одержим перемещением с места на место, будто их жизни зависят от этого бешеного темпа. Но никто из них не был так же целеустремлен, как Розамария, которая взяла Филомену за руку и потащила через лабиринт извилистых улочек и толпы людей. Над их головами с замысловатого переплетения веревок свисало сохнущее белье, а измученные матери кричали из окон на вопящих оборванных мальчуганов, бегающих внизу по дворам.
Первое, что пошло не так, – свахи не оказалось дома. Они не смогли встретиться с ней и представить Филомену. Пожилой седой мужчина, муж свахи, открыл дверь их крохотной квартирки, затем прошаркал внутрь и вручил Розамарии коричневый конверт с ее именем, а потом пожелал ей buon viaggio[6].
– Что в этом конверте? – спросила Филомена, когда они вновь оказались на улице.
– Мой билет! Я не хочу открывать конверт здесь, где кто-нибудь может его у меня украсть. Давай зайдем вон в ту церковь и там его рассмотрим, – сказала Розамария, снова ухватив Филомену за руку. – Подожди, ты еще увидишь, как там красиво внутри. Это самая красивая церковь из всех, что я видела! Она называется Санта-Кьяра, и король построил ее для своей жены.
Филомена внезапно почувствовала, что не может больше выносить этой жары, новостей, толпу обозленных прохожих. На сердце было так тяжело, словно его сделали из камня. Филомена уже испытывала однажды это чувство – когда ее оставила мать.
Но Розамария тащила ее дальше, поворачивая на перекрестках с ликующим энтузиазмом, который Филомена не могла разделить. Когда девушки дошли до церкви, они обе запыхались. Розамария, задержавшись на ступеньках, показала наверх, затем подняла голову Филомены за подбородок, чтобы та тоже посмотрела туда же.
– Смотри! Видишь небольшую статую на самом верху тонкой колонны? Это шпиль Девы Марии. Разве она не прекрасна? Она стоит выше всех. Давай зайдем в церковь и поставим ей свечу.
В церкви в это время не было службы, так что скамьи были в основном пусты. Там сидело только несколько пожилых женщин в черном, которые молились своим любимым святым. Девушки окропили пальцы святой водой и перекрестили друг друга, а затем сели на лавку, пахнущую отполированным деревом и благовониями. Розамария с волнением открыла конверт и просмотрела содержимое.
– Все здесь! – радостным шепотом объявила она. – Билет до Америки, немного денег на поездку и документы, которые необходимы мне, чтобы меня пустили в Нью-Йорк.
Она засунула конверт за корсаж платья, затем опустилась на колени на специальную подушечку, закрыла глаза и молитвенно сложила руки.
Филомена опустилась на колени рядом с ней, но молиться не могла. Она сомневалась, что в сердце у Бога найдется место для более чем одной отчаянной девушки. Она знала, что у нее нет такого благословения, как у Розамарии. Церковь с ее мраморными колоннами и витражами в стеклах была слишком красива, на вкус Филомены. Она напоминала скорее кафедральный собор, построенный для важных особ, и каким-то образом Розамария с ее неуемной жизненной энергией и смелостью нашла дорогу в это величественное святое место. Филомена почему-то была уверена, что никогда больше ее не увидит.
– Когда ты уезжаешь? – спросила Филомена, когда они из прохладной, полутемной церкви вышли в душную жару улицы, щурясь от яркого солнца.
– В начале следующего месяца, – понизив голос, ответила Розамария. – Никто не должен знать об этом, Филомена. Никому ни слова! Если синьора об этом узнает, она обязательно найдет способ мне помешать.
– Я ничего не скажу, – с несчастным видом прошептала Филомена. – Ты же знаешь.
– Тогда пойдем. Нам пора возвращаться на ферму.
Филомена почувствовала, будто наконец очнулась ото сна.
– Что ты сказала кухарке? Почему она сегодня нас отпустила?
– Я сказала ей, что умер один из наших дядей и нам нужно поехать на похороны. – Розамария приостановилась возле мужчины, продающего мороженое в рожках. – Мы купим одно и разделим пополам, – сказала она, покупая фисташковое мороженое.
Они примостились на каменных ступенях снаружи церкви и по очереди ели холодное сливочное лакомство, наблюдая за толпами удивительно энергичных людей, которые спешили по своим делам, громко разговаривая и оживленно жестикулируя.
Едва они доели мороженое, как услышали гул, а потом рев, который заставил их поднять взгляд к небу. Над городом пролетала эскадра военных самолетов. Девушки прикрыли глаза ладонями, чтобы посмотреть, куда те сегодня направляются. Но, еще не осознав, что это вражеская эскадра, Филомена услышала пронзительное гудение, которое быстро переросло в оглушающий вой.
Мгновение спустя бомбы упали на город, и все вокруг взорвалось тысячами осколков.
Позже Филомена узнает, что случилось в тот день. Она узнает, что четыре сотни самолетов В-17 сбросили на город бомбы и при этом в Неаполе погибли три тысячи человек, в городе начался пожар и еще три тысячи человек пострадали от взрыва корабля в гавани. Что больница Санта-Мария-ди-Лорето и та самая церковь, на ступенях которой они только что сидели, Санта-Кьяра, были полностью уничтожены.
Но все, что Филомена помнила сама, – это только взрывы, громче, чем гром, от самого их звука болели уши, грудь, содрогалось все тело до самого нутра, и это еще до того, как взрывной волной ее швырнуло на землю. Ей казалось, будто землетрясение, пожар и ураган слились в одно целое и обрушились на город. Прямо перед тем, как на них начали обваливаться камни церковной кладки, она почувствовала, что Розамария ухватилась за нее. Затем внезапно все погрузилось в черноту, и наступила тишина…
Когда Филомена открыла глаза, город был похож на призрачный череп, издающий мучительный дикий визг, и она находилась в самом его центре. В городе было так темно и жутко от клубов черного дыма, что она почти ничего не видела. Она судорожно вдыхала, пытаясь набрать воздуха в грудь, но он был наполнен пеплом и резкой вонью: запахами металла, живой плоти, масла, гудрона, дерева, камня, сгорающими в адской топке. Что-то навалилось на нее и придавило к земле, что-то гораздо более тяжелое, чем лежащая на ней Розамария.
– Роза! Роза! Вставай, я не могу дышать! – в панике кричала Филомена, извиваясь и тяжело дыша, пытаясь освободиться от тяжести.
Она с трудом поднялась на ноги, тучи пепла разъедали глаза, и девушка едва различала творящийся вокруг хаос. Кашляя, она начала на ощупь искать носовой платок, чтобы закрыть нос и рот, потому что в глаза будто натыкали сотни маленьких иголок.
Она поняла, что ужасный воющий звук исходил от хаоса сирен воздушной тревоги, пожарных машин, сигналов автомобилей и толпы людей, которые издавали такие крики, каких она никогда не слышала за всю свою жизнь. Она ощущала, как все в панике мечутся по сторонам; но куда они бегут? Крики, казалось, раздавались со всех сторон.
– Розамария, нам нужно выбираться отсюда, пока на нас еще что-нибудь не упало! – кричала Филомена.
В груде щебня под ногами она заметила протянутую к ней руку. На мгновение ей показалось, что это рука ее матери прямо перед тем, как мать навсегда отпустила ее. Но эта ручка была размером как у ребенка. Филомена потянула – и рука отделилась от щебня, но это была не живая плоть, она была сделана из камня.
Филомена в оцепенении положила руку себе в карман, едва ли понимая, что делает. Ветер унес достаточно дыма, чтобы пропустить немного солнца. Она увидела, что неподалеку, среди больших камней и обломков кирпичной кладки, разбившись на мелкие куски, лежит статуя Девы Марии, которая раньше гордо венчала церковный шпиль. Все еще в ошеломлении, Филомена подняла глаза и осознала, что церковь исчезла. В небе образовалась пугающая чистая прогалина, а на земле не осталось ничего, кроме гор обломков, будто рассерженный ребенок разметал по сторонам строительные кубики.
Розамария лежала без движения лицом вниз рядом с кучей камней, будто брошенная кукла – такой Филомена в первый раз разглядела ее сквозь дым.
– Розамария, вставай! – отчаянно крикнула Филомена и, рухнув рядом с ней на колени, перевернула тело.
Лицо Розамарии покрывала кровь. Филомена вытерла ее платком и увидела разбитый нос.
– Роза! Роза! – всхлипывала она, расстегивая ей платье.
Решительно отбросив в сторону полученный от свахи коричневый конверт, наполненный надеждами и мечтами Розамарии, Филомена приникла к груди подруги, пытаясь различить биение ее сердца. Но оно оставалось таким же безмолвным, как камни вокруг. Ни стука сердца, ни дыхания. Кожа Розамарии была уже холодна, будто глина.
– Роза, – всхлипывала Филомена, – прошу тебя, очнись!
Из черного дыма, точно призрак, вынырнул мужчина в белом медицинском халате, испачканном черной пылью. За ним следовал полицейский. Филомена быстро застегнула платье Розамарии, чтобы не была видна грудь. Порыв ветра подхватил коричневый конверт, но Филомена поймала его и спрятала за корсаж своего платья. Полисмен опустил руку на ее плечо.
– Вам нельзя здесь оставаться. Бегите отсюда, пока это возможно, – прогудел он.
Филомена показала на Розамарию.
– Помогите ей! – взмолилась она.
Она едва слышала собственный голос: от постоянного шума уши заложило так, будто их забило шерстью.
Мужчина в белом халате почти кричал прямо ей в лицо:
– Она жива?!
Он махнул двум другим мужчинам в белом, чтобы они принесли носилки.
– Я не знаю, – ответила Филомена, надеясь, что они каким-то образом смогут оживить ее кузину.
– Имя? – строго спросил полицейский, глядя на Филомену, пока медики склонились над телом Розамарии.
– Филомена! – послушно выкрикнула она.
Полицейский спросил фамилию. Она назвала и ее.
Слишком поздно она осознала свою ошибку. Кто-то уже написал имя Филомены на ярлыке и привязал его к ноге Розамарии.
– Приходи завтра, – посоветовал полицейский. – Если кто-то из нас еще будет здесь, ее семья сможет забрать тело. Иди домой, девочка. Возможно, город снова будут бомбить.
Но тем вечером Филомена не вернулась на ферму. Это было невозможно: дороги заполнились дикими толпами беженцев, переживших бомбежку. Недалеко от города Филомена обнаружила палаточный лагерь для оставшихся без дома жителей, чтобы их орды не заполонили окрестные города. Люди в белом раздавали воду, и Филомена заняла место в очереди к ним.
На следующий день она пробралась обратно в Неаполь. Стояла такая жара, что люди начали спешно хоронить погибших. Она успела как раз вовремя, чтобы найти тело Розамарии и окропить его святой водой, которую ей дал священник, совершающий обход страждущих. Один предприимчивый каменщик продавал надгробные камни, на которых спешно гравировал надписи. Филомена взяла несколько монет из денег Розамарии, чтобы заплатить каменщику. У гробовщиков было столько тел в очереди на захоронение, что они работали в поте лица на ужасной жаре. Филомена ничего не сказала, даже когда увидела на надгробии, за которое она заплатила, свое собственное имя, потому что именно оно значилось на бирке, привязанной к телу. Смелая девушка, которая умерла слишком юной, теперь покоилась в могиле под чужим именем.
Филомена, все еще онемевшая от горя, двигалась медленно, будто шла сквозь воду.
Священник, заметив ее отрешенное, потерянное лицо, дотронулся до плеча и рассказал про монастырь на холме неподалеку, который принимал у себя девочек-сирот.
Филомена слышала рыдания других людей, оплакивающих своих близких у могильных камней. Она прочитала безмолвную молитву на могиле Розамарии и бросила быстрый взгляд на свое имя на камне. Теперь она точно знала, что осталась круглой сиротой. Родители никогда не вернутся, чтобы ее найти, – в этом она была уверена. Но даже если вернутся, то все, что они найдут, это имя на могиле, которое скажет им, что их нежеланная дочь погибла при бомбежке Неаполя.
И всего несколько недель спустя, когда Неаполь был наконец освобожден и гавань снова заработала, девушка под именем Розамария поднялась на борт корабля, отправляющегося в Нью-Йорк.