Мы с крестной переместились в столовую, чтобы, не прекращая беседы, пообедать. Я погрузилась в ошеломленное молчание, пытаясь осознать все то, что она мне рассказала.
Конечно, кое-что из этого мне было уже известно ранее. Моя мать Эми сдержала слово, данное тете Люси, и так и не рассказала Фрэнки, что я его дочь. Но когда после моего выпуска из школы мама решила, что я «достаточно взрослая, чтобы понять», она поведала мне подробности моего рождения: как она изменила мужу с Фрэнки и о своей договоренности с Люси.
Я прошла через все стадии недоверия и ярости и помню, как обвиняюще заявила матери: «Так вот почему тетя Люси всегда относилась ко мне как к мине замедленного действия, от которой надо держаться подальше!»
И хотя тетя Люси была достаточно добра ко мне на семейных встречах, я чувствовала, что она не желает видеть меня у них в доме. Мне даже казалось, что она слегка меня побаивается. Теперь я знала: не моя вина, что иногда ей хотелось, чтобы меня вовсе не существовало.
«Но она любила тебя, – уверяла мама. – Она всегда посылала тебе подарки на день рождения. Так что ты должна молчать об этом и не расстраивать тетю Люси».
Как результат, мне было невозможно обсудить то, что я узнала, и с дядей Фрэнки. К этому времени они с тетей Люси переехали в Калифорнию – как я подозреваю, именно благодаря этому мама наконец рассказала мне правду.
«В этой семье, – заключила она, – лучше всего не цепляться за прошлое. Я всегда чувствовала, что Джонни с небес присматривает за тобой, как настоящий отец. Он сказал бы тебе: „Будь счастлива в настоящем и бери от жизни все возможное“».
После таких новостей я несколько недель пристально рассматривала себя в зеркало. Я не была сильно похожа на мать: люди говорили, что мне достались ее скулы и улыбка, но она блондинка, а у меня темные волосы, карие глаза и бледная кожа – все это в отца, как и у моих братьев, Винни и Поли. И хотя дядя Фрэнки – я продолжала думать о нем как о дяде – всегда был со мной приветлив, я знала, что у него взрывной темперамент: иногда слышала, как он кричит на Криса и на свою дочь Джемму.
Из-за того, что я всегда верила, что Джонни – приятный мужчина на фотографии в серебряной рамке, стоящей на мамином пианино, – был моим любящим отцом, который умер еще до моего появления на свет, я все равно считала его моим ангелом-хранителем.
Именно в это время я поняла, что моя крестная действительно хочет мне помочь. Я не думаю, что мама рассказала Филомене о нашем разговоре, но Филомена, должно быть, почувствовала мое горе. Она никогда не давала мне советов, не утешала, но при каждом нашем разговоре всегда спрашивала о моем будущем, о моих планах насчет учебы за границей; даже говорила, что советовалась с гадалкой и та предсказала, что я найду свою судьбу во Франции. Странно, как сильно может помочь и ободрить взрослый, когда считает тебя многообещающей личностью.
Так что довольно скоро я уехала учиться в Сорбонну и влюбилась в Джеймса, поэтому все потрясения прошлого, какими бы невероятными и шокирующими они ни были, казались мне далекими: их затмевало сияющее настоящее и мечты о блестящем будущем. Я была счастлива наконец стать взрослой и освободиться от семьи с ее тревогами и заботами. Возможно, моя мать в конце концов преуспела в том, чтобы научить меня просто выкидывать неприятные воспоминания из головы. Однако время от времени меня все же накрывал страх, что есть и другие секреты, скрытые среди туманных угроз, которые я едва могла различить.
Сейчас с теми сведениями, которые я только что получила от крестной Филомены, некоторые кусочки мозаики в конце концов встали на места, однако из-за них у меня появилось еще больше вопросов. Зная, со сколькими опасностями столкнулась мама за свою жизнь, я поняла, как сильно она старалась меня защитить.
– Вау, – только и смогла сказать я, изумленно откинувшись на спинку стула. – Мы, дети, могли только чувствовать, что что-то происходит, но даже не предполагали, что вы, крестные, были связаны с крупными мафиози!
Я почувствовала охватившее меня восхищение этими храбрыми женщинами, пытавшимися избавиться от власти влиятельных людей. В то же самое время у меня росли опасения, что проверка Госдепартамента, о которой предупредил муж, может докопаться до сложной семейной истории моих родных. Сможет ли кто-то шантажировать нас этой информацией и не положит ли подобное конец карьере Джеймса?
Будто прочитав мои мысли, Филомена тихо произнесла:
– Николь, все это происходило много лет назад – в другом мире – и не имеет ничего общего ни с тобой, ни с твоим мужем. А сейчас уже и не имеет никакого значения.
Я с надеждой кивнула: конечно же, это правда. Но я с ужасом ожидала, как вернусь домой и расскажу Джеймсу о прошлом нашей семьи, которое может запросто обрушить все его планы. Ранее, тем же утром, я оставила маме краткое сообщение, что отправляюсь навестить крестную. Как только мы закончили обедать, зазвонил телефон: у моего мужа тоже были свои новости.
– Похоже, что работенка в Вашингтоне отменяется! – объявил Джеймс. Когда я ахнула, он пояснил: – Ты разве не слышала? Президент Картер и его люди проигнорировали совет Вэнса – а он ведь госсекретарь, черт подери! – поэтому Картер и его команда послали вертолеты для спасения заложников в Иране. Это была катастрофа! Четыре вертолета разбились, и восемь военнослужащих погибли!
– Господи боже! – в ужасе воскликнула я. – Бедняги. Это плохо для всех.
– Да, ничего хорошего. Вэнс их предупреждал. А теперь он в ярости, потому что его противники замышляли все это за его спиной. В итоге он ушел в отставку! Это значит, что и моей работе тоже конец.
– Ох! Мне так жаль, мой дорогой, – сказала я, но втайне почувствовала облегчение – ничего не могла с собой поделать.
– А мне не жаль, – задумчиво произнес Джеймс. – Сейчас не время переезжать в Вашингтон. Похоже, что это конец нынешней администрации, да и в любом случае Вэнс уже ее покинул.
Повесив трубку, я рассказала крестной Филомене, что случилось и что проверка нашей семьи не понадобится.
– Замечательно. Тогда пойдем пить кофе, – произнесла она, быстро поднимаясь из-за стола, будто стремясь завершить неприятный разговор.
– Но, крестная, ты не можешь просто оборвать свой рассказ! – воспротивилась я, понимая, что моя цель пребывания здесь поменялась на более личную. – Я должна узнать больше! Тебе на самом деле удалось выйти из «дела», как ты и собиралась? – У меня были на этот счет свои подозрения, и я хотела подтвердить сомнения, укрывшиеся в моих детских воспоминаниях. – Что произошло с мафиози? Они действительно оставили вас в покое?
– О нет, – ответила она мягко, передавая мне крохотную фарфоровую чашку с бархатным эспрессо. – Мухе всегда нелегко выбраться из паучьей сети. Понимаешь, многие годы спустя еще оставались политики, полицейские, судьи и адвокаты, которые готовы были переметнуться на другую сторону закона, что давало боссам больше власти, и тем труднее было им противостоять. Хотя этот мистер Гувер из ФБР не признавал, что мафия продолжает существовать. Многие люди имели свои причины на то, чтобы не раскачивать лодку. Но постепенно времена начали меняться, а мы не прекращали искать возможность выйти из «дела».
– А когда ваши мужья вернулись домой, – допытывалась я, – им понравились те изменения, которые вы внесли? Они позволили вам остаться у руля?
– Странное это дело – возвращение мужчин с войны, – задумчиво ответила Филомена. – Сначала Фрэнки и Марио вели себя так, будто их авторитет был вроде шляпы или пальто на вешалке, которые они оставили на крючке в гардеробной и которые в любое время можно просто снять с крючка и снова надеть. Знаешь, в таком состоянии оказалась вся страна. Женщины не могли взять кредит в банке и начать свое дело, если у них не было отца или мужа, которые бы стали созаемщиками. Каждый, кому не лень, советовал нам вернуться на кухню и купить стиральную машину, чтобы не мешать пришедшим с войны солдатам получить работу. Чистая экономика. На этом настаивали и политики, и врачи, и духовенство, но такие ограничения не имеют ничего общего ни с Богом, ни с биологией.
Я не могла представить себе жизнь с такими ограничениями – и только лишь потому, что ты родилась женщиной!
– Ну и… что вы, крестные матери, решили с этим делать? – спросила я, представляя, как тяжела была их борьба.
– Мы уже запустили в движение наши большие планы. Теперь нам предстояло объяснить мужьям, что мы хотим порвать со всеми предприятиями, от которых боссы могли бы запросить свою долю, – ответила она. – Я также чувствовала, что после войны в воздухе повисла другая угроза: что-то должно было произойти, и это что-то заставило бы нас отказаться от старых способов заработка. Но даже так мы не могли просто ножницами обрезать старые связи. Нам приходилось обрывать их постепенно, нить за нитью.
– Дядя Марио взял на себя контроль за долговой книгой? – спросила я. – Меня искренне восхитил гроссбух Тессы.
Крестная Филомена улыбнулась и покачала головой:
– Нет. За книгу продолжала отвечать я. Марио просто хотел заниматься магазином. Он был не против моей помощи, но ему была невыносима даже мысль о том, что придется работать вместе с Петриной. Я пыталась его переубедить, говорила, что он должен быть с ней добрее, и я знаю, что он ее простил, но просто не мог проводить целые дни с ней рядом. По счастью, Петрина уже прочно осела в пригороде, поэтому она открыла в Мамаронеке свой собственный ювелирный магазин, а мы с Марио продолжали держать тот, что находится в Гринвич-Виллидж.
Каким-то образом упоминание магазина тети Петрины в пригороде наконец выманило на свет мои воспоминания, таившиеся где-то на краю сознания, будто они решили, что сейчас уже безопасно выйти из тени. Я замерла, стараясь их не спугнуть.
– Что касается Фрэнки, то сперва он сопротивлялся тому, чтобы продать свои доли «тихого партнерства», – продолжила крестная Филомена. – Люси все так же работала в больнице, так что, думаю, она была рада избавиться от его дел. Постепенно она уговорила Фрэнки их продать и вложить деньги в другие предприятия; думаю, ему понравился азарт игры на бирже ценных бумаг. После той войны мы все изменились. Поскольку Эми с тобой и твоими братьями уже жили в Мамаронеке, она решила открыть там ресторан.
– Я помню. В тот год это стало для матери самым важным делом. Итак, это произошло в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году, – тихо произнесла я, уверенная, что мы приближаемся к какому-то важному событию.
Как и с мозаикой, где сначала легче поставить на места кусочки фона, я чувствовала, что более значимые для меня элементы связаны с моими кузинами, а не только со мной. Дочь Филомены Тереза была моей лучшей подругой. Мы обожали наших старших кузин, особенно дочь Петрины – Пиппу, которая уже несколько лет была профессиональной балериной и казалась нам безумно шикарной.
– В пятьдесят седьмом году нам с Терезой было по двенадцать лет, – начала я. – Вы с мамой взяли нас на балет, где танцевала Пиппа. Ей тогда было двадцать пять, верно? Я с трудом узнала ее, когда она появилась на сцене. Пиппа была такой прекрасной – и в то же время пугающей – в своем драматическом гриме. Она играла призрак принцессы-лебедя, танцующий в лунном свете. И когда мужчины кидали ей под ноги розы и кричали «браво!», мне казалось, что это очень круто. Но потом мы прошли к ней за сцену, и она показала нам пальцы у себя на ногах. Боже! Балетные пуанты кажутся такими нежными, но пальцы у Пиппы выглядели как корявые корни деревьев.
– Да. К тому времени ей уже хотелось найти хорошего мужчину в качестве спутника жизни, – заметила Филомена. – Однако директор театра сказал ей: «Либо ты танцуешь, либо заводишь детей – и то и другое ты иметь не сможешь». Вот какие порядки были в те годы.
Я упорно продолжала перечислять действующих лиц, будто готовилась к театральной постановке и планировала сцену.
– Винни и Поли той весной только что выпустились из школы, – вспоминала я. – Дочери Люси было… хм, девятнадцать. Она стала такой красавицей, что, когда шла по улице, мужчины останавливали машины, чтобы только увидеть ее улыбку. Ее брат Крис вернулся со службы в Военно-морском флоте. У него возникли проблемы с дядей Фрэнки, в которые оказались втянуты и мои братья. В действительности, – наконец сказала я, – вся семья была в смятении. И тогда я… кое-что увидела.
Я резко замолчала. Мне казалось, что мы с крестной долго бродили по зарослям специально забытых воспоминаний, но сейчас вышли на открытую поляну.
– Да, в тот год в семье кое-что случилось, – медленно произнесла я. – Я помню, что было полным-полно полицейских. Я никогда никому не говорила о том, что видела, потому что не понимала причину произошедшего. Но ты ведь знаешь, крестная, правда?
И внезапно я ощутила, что всегда пыталась найти дорогу в тот конкретный год в нашей жизни, который каким-то образом определил всю нашу дальнейшую судьбу.
Крестная Филомена застыла в своем кресле, тихая и внимательная, будто кошка.
– Что ты видела, Николь? – осторожно спросила она.
– Хорошо, крестная. – Я посмотрела ей прямо в глаза. – Ты поведала мне ваши секреты, а я расскажу свой.
И так мы наконец начали говорить о том, что случилось с нашей семьей в 1957 году.