– Я не понимаю, зачем мне идти к врачу! – воскликнула Пиппа, взмахивая длинными черными волосами, собранными в хвост. – Я не болею. Какой-то паршивый способ проводить лето. И почему это такой большой секрет, что я хожу сюда, к доктору Норе?
– Вообще-то не секрет, – сказала Петрина, когда они вышли из такси в Верхнем Ист-Сайде. – Это просто очень личное. Ты сможешь рассказать доктору все, что захочешь, и больше никто об этом не узнает.
– Это хуже, чем все домашки, которые заставляет меня делать учитель, – пожаловалась Пиппа, пока они ехали в лифте. – Лучше бы я поехала в танцевальный лагерь.
– В лагерь ты отправишься в следующем месяце, – пообещала Петрина, когда они вошли в приемную. – Просто сначала закончи встречи с доктором, хорошо?
Пиппа пожала плечами и вслед за доктором Норой зашла в ее кабинет. Петрина, сидевшая в приемной в одиночестве, размышляла, принесут ли визиты к детскому психологу хоть какую-то пользу. Пиппа все еще страдала от ночных кошмаров, которые не прекращались у нее со дня смерти Тессы. Оценки в школе у нее падали, поэтому Петрина наняла для нее частного учителя. И обычно дипломатичная Пиппа теперь огрызалась на всех – и на взрослых, и на детей.
– Интересно, что она рассказывает там доктору за закрытыми дверями, – пробормотала себе под нос Петрина.
Ричард и его мамочка закатили бы страшный скандал, если бы узнали о терапии. Они думали, что только душевнобольные да еще еврейские интеллектуалы посещали психоаналитиков для решения личных проблем. Если бы об этом узнал адвокат Ричарда, он, без сомнения, использовал бы это как доказательство против Петрины в их решающей битве за условия развода.
«Всегда и во всем я остаюсь виноватой», – мрачно размышляла Петрина. В собственной семье с ней обращались как с неисправимой преступницей – и только потому, что в пятнадцать лет она родила Марио. Больше причин не было: всю оставшуюся жизнь она была очень послушной, но никто этого не замечал. Поэтому ей не хотелось, чтобы на Пиппе остался ярлык «проблемной» девочки.
«Готова поспорить, жена Марио винит меня в том, что я заставила его отправиться на войну», – раздраженно подумала Петрина. Если его убьют, она сама себе этого не простит. Но честно признаться, она с великим облегчением скинула с себя этот проклятый секрет, который так долго давил на нее. Возможно, размышляла Петрина, родители в конце концов сделали ей одолжение, признав Марио своим сыном, в результате ей не пришлось объяснять Ричарду, что у нее есть ребенок от другого мужчины. Представить только, что его семейка раздула бы из этого, если бы они узнали! «Но они не узнают», – поклялась Петрина.
Через сорок пять минут Пиппа появилась на пороге кабинета с таким же непроницаемым видом, как и раньше, а доктор Нора попросила Петрину зайти в кабинет «на пару слов». Пиппа, тяжело вздохнув, плюхнулась в кресло в приемной и начала просматривать журналы.
– Она сильно больна? – спросила Петрина сразу, едва закрыв за собой дверь.
– Я скорее бы сказала, что она ранена, но ваша дочь храбрая девочка и очень сильная, – мягко ответила доктор Нора.
Петрина облегченно выдохнула, но доктор продолжила:
– Я считаю, что сейчас ее больше беспокоит надвигающийся развод. Она думает, что не нужна отцу.
– Да, так и есть, – не стала скрывать Петрина. – Все из-за того, что его невеста не желает, чтобы Пиппа была рядом. Его мать и сестры – тоже, потому что, понимаете ли, она все время напоминает им обо мне. Даже в лучшие времена они относились к ней не лучше, чем к домашнему пуделю, который может получить для них медаль на выставке собак. А сейчас им просто все равно. Но это не останавливает их адвоката, который угрожает лишить меня родительских прав. Они пользуются этим, чтобы я не заикалась о деньгах – это все, что их действительно беспокоит.
– А ваша семья? – осторожно спросила доктор Нора. – Как они относятся к Пиппе?
– Они ее обожают. Особенно ее двоюродные братья и сестра.
Доктор улыбнулась:
– И она тоже их любит. Она мне довольно прямо заявила, что хочет остаться с вами. Но… как вы думаете, сможет ли ваша семья обеспечить стабильную, безопасную среду для вашей красавицы-дочери?
Глаза Петрины засияли.
– Я понимаю, о чем вы спрашиваете. В моей семье есть свои недостатки. Но все мои родные – очень добрые люди. В нашем доме есть тепло. В то время как дом родителей Ричарда… он как ледяной замок. Видели хоть раз такой?
Доктор Нора отрицательно покачала головой, выглядя заинтригованной.
– Я однажды поехала в гости к подруге в Миннесоту, – объяснила Петрина, – и там богатые жители города строят зимой большой ледяной замок – как жители Нью-Йорка лепят снеговиков. И мне кажется, семья Ричарда очень для него подходит. Они живут в ледяном замке. Вы не сразу понимаете, как там холодно. Потому что снаружи он сверкает на солнце, ослепляя вас блеском. Но внутри… там кромешная тьма и адски холодно.
Доктор Нора кивнула, будто поняла все, что пыталась сказать Петрина.
– Я действительно считаю, что Пиппе с вами будет лучше, – спокойно заметила доктор. – Но двенадцатилетней девочке нужно окружение, где она будет чувствовать уверенность в том, что все будет в порядке. Она не может жить на американских горках, гадая, не будет ли за следующим поворотом резкого падения в бездну. Понимаете, я думаю, с тем потрясением, которое она уже пережила, она справится. Но не уверена, что она выдержит еще одно.
Петрина, внимательно выслушав доктора, посмотрела прямо ей в глаза.
– Я думаю, вы недооцениваете мою дочь, – сказала она после паузы. – Сердце у Пиппы полно отваги. И еще одно, что я давно поняла, – жизнь и есть американские горки. Нужно понять, как справиться и с подъемами, и с падениями. Если дорога легкая и прямая, значит, ты уже умер.
Джемма, дочь Люси, сидела на крыльце их особняка, ожидая, когда приедет Пиппа. Джемме очень нравилось, когда у них гостила кузина: с ней можно было играть, она могла научить веселым забавам и популярным песням. Джемма могла поиграть и с близнецами в их мальчишеские игры, но мальчики обижались, если она играла лучше них.
Только на прошлой неделе, например, отец взял Джемму, Винни и Поли в парк, где они по очереди отбивали бейсбольный мяч, который кидал Фрэнки. И когда Джемма ударила битой по мячу, он вылетел за поле и перелетел через ограду. Хоум-ран! И как отреагировали отец и кузены? Мертвая тишина. Будто она опозорилась.
Затем Винни сказал: «Ты должна принести нам мяч». Она пошла за мячом, а когда вернулась, они продолжили игру, но отец больше не позволил ей взять в руки биту.
«Ты и так хорошо отбиваешь, – сказал Фрэнки. – Тебе не нужно больше практики».
Джемма вздохнула и взметнула пшеничными волосами, отряхнувшись, точно собака. Она глянула через плечо на дом и увидела, что горничная Донна беспокойно выглядывает из окна. Джемма вздохнула. С тех самых пор, как ее брат Крис «отправился в путешествие» без разрешения родителей, все следили за Джеммой, будто она тоже может куда-то сбежать. Так что, несмотря на то что ей уже почти исполнилось шесть лет, она никуда не могла пойти одна – даже посидеть на собственном крыльце – без надзора.
«Как так выходит, что, когда что-то нехорошее делает Крис, наказывают меня?» – пыталась протестовать она.
«Не умничайте со мной, мисс, – возразила мать. – Это для твоего же блага».
Джемма убедила родителей купить ей пару роликовых коньков с сияющими подшипниками, но ни у кого не было времени, чтобы научить ее кататься. Донна пыталась ей помочь, но была бесполезна: у нее никогда не было роликовых коньков, и она понятия не имела, как кататься. Так что Джемма сидела на крыльце с новыми роликовыми коньками, тщетно надеясь на то, что кататься ее научит Пиппа, которой было двенадцать лет и которая знала все обо всем на свете.
– Привет, Пиппа! – крикнула Джемма, когда кузина вышла из машины.
Тетя Петрина сразу пошла поговорить с тетей Филоменой, так что у девочек была прекрасная возможность поиграть и поговорить без помех. Пиппа взяла с собой свои собственные роликовые коньки и теперь учила Джемму держать равновесие и делать красивые повороты.
– Понимаешь, поворот – это не когда ты делаешь резкий угол. Ты делаешь его плавной кривой, вот так, – говорила Пиппа, скользящим движением встав во что-то вроде второй позиции в балете, – затем делаешь полукруг назад, чтобы выйти из поворота, – пояснила она, поддерживая Джемму.
Ее указания решили дело. Джемма была в восторге от своего нового умения, и они некоторое время просто катались взад и вперед.
– Тротуары неровные, – заметила Пиппа, недовольно наморщив носик. – Гораздо лучше кататься на катке. Он очень гладкий. Хотя на катке обычно многолюдно…
Когда, устав от катания, они присели на парадное крыльцо, Донна, успокоенная тем, что Пиппа теперь следит за Джеммой, принесла им чашку с крупным фиолетовым виноградом, а затем скрылась в доме.
Девочки сидели на крыльце, выплевывая виноградные косточки и глазея по сторонам. Потом мимо прошли две женщины с хозяйственными сумками, и одна сказала другой:
– Ну разве они не милашки? Вот эта похожа на Элизабет Тейлор. – Она показала на Пиппу, которая сдержанно и терпеливо им улыбнулась.
– А другая – прямо копия Ширли Темпл, – сказала ее подруга. – Ты умеешь петь и отбивать чечетку, малышка?
– Нет, – просто ответила Джемма, – но я умею кататься на роликах.
– Ну разве она не куколка? – Леди рассмеялись и пошли прочь.
– Плохо, что ты еще слишком маленькая для танцевального лагеря, Джемма, – задумчиво произнесла Пиппа. – Я поеду туда, как только закончу все эти дела с доктором.
– А зачем ты ходишь к доктору? Ты что, очень сильно болеешь? – спросила Джемма.
– Не-а. – Пиппа решительно махнула хвостом. – Я хожу туда только затем, чтобы взрослые чувствовали себя спокойнее. Доктор спрашивает меня о моих снах и других делах, вот и всё.
– Мне прошлой ночью тоже снился сон, – заметила Джемма. – Я видела бабушку.
Пиппа пораженно взглянула на нее:
– Бабушку?!
– Да. – Джемма энергично кивнула. – И она сказала, чтобы я передала тебе, что с ней все в порядке.
Пиппа будто окаменела – она сидела так неподвижно, что Джемма подумала, что кузина подавилась косточкой. Но потом Пиппа тихо спросила:
– Она правда просила передать это мне?
– Да, – как бы между делом ответила Джемма. – Она сказала: «Передай Пиппе, что мне тут хорошо, так что пусть перестанет плакать, и еще скажи ей, чтобы она о вас позаботилась, раз уж я теперь тут, на небесах». И еще она сказала, что тетя Розамария может по-прежнему давать нам деньги в качестве подарков на Рождество.
Пиппа искоса взглянула на Джемму.
– Знаешь, Джемма, – уважительно произнесла она, – никому не позволяй говорить, что ты не умная. Ты не менее проницательна, чем они.
– Я знаю, – Джемма вздохнула. – Но я никому не нравлюсь, когда умничаю.
– Мне нужно найти другое жилье, – объявила Петрина Филомене более смело, чем чувствовала, когда вошла в кабинет Тессы. – Дом, в котором мы живем с Ричардом, нам не принадлежит. Это дом его родителей. А теперь они хотят вернуть его себе!
Филомена подняла взгляд от гроссбуха.
– Можете жить здесь, в гостевом доме.
Петрина сокрушенно помотала головой.
– Доктор Пиппы считает, что она должна учиться в той же частной школе в пригороде – чтобы у нее было меньше потрясений. Плюс доктор Нора думает, что в городе для Пиппы слишком много «травмирующих воспоминаний», хоть она и любит навещать своих родных. Так что мне нужно найти дом в Уэстчестере, а хорошие дома не сдаются дешево.
– Хорошо, мы найдем решение, – задумчиво ответила Филомена.
– Он должен быть достаточно близко, чтобы я могла ездить в город и работать с тобой, – добавила Петрина.
Она ездила на поезде со всеми этими банкирами и брокерами, которые жили с ними по соседству. За исключением пассажиров в вагоне для курящих, все эти мужчины ехали на работу в молчании, прерываемом только шорохом газет, – и ей даже казалось тогда, что они переворачивают одни и те же страницы в одно и то же время. Но ей нравилось ездить пригородным поездом. Зарабатывать деньги было сложнее, чем сплетничать в женских клубах и участвовать в бесконечных раундах игры в бридж.
– Даже с алиментами мне придется продавать драгоценности, чтобы поддерживать соответствующий уровень жизни. Но я буду зарабатывать, – убежденно сказала Петрина. – Хватит с меня Ричарда и его семейки.
Филомена, заметив, что Петрина сильно волнуется за Пиппу, произнесла:
– Мы все должны построить для наших детей новую жизнь. Это единственное, что по-настоящему имеет значение.
Она знала, что этого нельзя будет добиться без риска дальнейших потрясений. Но она не сказала вслух то, что еще думала: «Что бы ни случилось, я не собираюсь закончить жизнь так, как Тесса».
– Джонни так похудел, – прошептала Эми, когда они с Фрэнки возвращались из санатория одним воскресным вечером.
– Я знаю, – тихо ответил Фрэнки. – Но он всегда был тощим. Не волнуйся, Эми. Он крепче, чем ты думаешь. Он один раз уже победил туберкулез. Победит и в этот раз.
Эми украдкой взглянула на профиль Фрэнки – такой же красивый, как у Джонни, Марио и Джанни, – но с тех пор, как исчез Кристофер, Фрэнки стал очень подавленным.
Фрэнки стойко выдержал все семейные потрясения, но последнее, похоже, было для него слишком сильным. На первый взгляд он принял произошедшее, простил Люси и был к ней все так же внимателен; но на самом деле в эти дни он стал таким осторожным, что был необычайно терпелив ко всем окружающим. Тем не менее, какими бы стойкими ни были и Люси, и Фрэнки, напряжение и волнение были очевидными, так как шли недели, а у них не было никакой зацепки.
– Не волнуйся, Крис к нам вернется. А Люси тебя очень любит, – произнесла Эми, успокаивающе похлопав его по плечу.
– Я знаю, что Сэл и наши люди найдут Криса, – проговорил он задумчиво, а затем внезапно выпалил: – Я правда понимаю, почему Люси сразу же не рассказала мне всю историю! Правда понимаю. Но черт возьми! Я должен заметить, когда мы уже поженились, она могла бы и больше мне доверять! Это меня беспокоит. Я имею в виду – если она уже однажды мне солгала и потом продолжала лгать, я не могу отделаться от мысли, что она в любой момент может солгать мне снова. И как я могу быть в ней уверен?
– Она так не поступит, – заверила его Эми. – Она себя ужасно чувствует из-за всего этого. Тайны в первую очередь ранят того, кто их хранит. Как и обиды. Они пожирают тебя изнутри. Ты должен ее простить.
Их машина кружила по узким горным дорогам, и Фрэнки перестал разговаривать, чтобы сосредоточиться на вождении: здесь было небезопасно даже в солнечный день, а сейчас небо внезапно потемнело, и ветер дул с нарастающей силой. Послышались зловещие раскаты грома, которые быстро приближались к ним.
– Это не предвещает ничего хорошего, – сказал Фрэнки, когда небо рассекла молния, яростно сверкнув перед следующим, еще более оглушительным раскатом грома. – Мы не успеем выехать на шоссе, – закричал он, когда внезапно полил дождь, громкий и сильный.
– У подножия холма есть небольшая гостиница, – закричала в ответ Эми.
Дорога быстро стала грязной и скользкой, и машину опасно заносило на каждом повороте. Эми затаила дыхание, съежившись на сиденье во все время спуска, и вздрагивала, когда дождь с новой силой ударял в лобовое стекло. Она гадала, как Фрэнки удается хоть что-то рассмотреть сквозь водяную завесу. Но он упорно продолжал путь и сумел спуститься по скользкому склону, пока наконец не свернул на парковку небольшой местной гостиницы.
Оглушающий раскат грома раздался прямо у них над головами, и Эми вскрикнула. Фрэнки выключил двигатель, выскочил наружу и подбежал к ее стороне, держа над головой куртку, чтобы укрыть от дождя их обоих, пока они добегут до гостиницы. По дороге уже неслись потоки воды. Они едва успели забежать в вестибюль, когда еще один удар молнии ослепил их белым светом, будто Господь Бог решил сделать их фотографию.
– Нужна комната, мистер? – спросил низенький лысеющий мужчина за стойкой.
– Это же просто летняя гроза, правда? – с надеждой спросил у него Фрэнки.
Мужчина мрачно покачал головой:
– Это гроза в горах, сынок. По радио говорят, что по всей округе повалило деревья и линии электропередачи. Полиция перекрыла шоссе, и даже поезда этой ночью не ходят.
– Нам нужно позвонить домой, пока мы еще можем это сделать, – обратился Фрэнки к Эми. – Есть ли здесь телефон, чтобы я смог позвонить на Манхэттен, сэр?
– А комнату будете снимать?
– Конечно, – подтвердил Фрэнки и добавил: – Две комнаты.
Мужчина кивнул на телефон на стойке:
– Тогда пожалуйста, в любое время.
Эми проснулась среди ночи от воющего звука, который привел ее в ужас. Это завывал ветер. Звук был такой, будто ветер закручивался в смерч и набирал скорость. Она рефлекторно выпрыгнула из кровати и встала у гардероба, нашаривая туфли. Секунду спустя раздался грохот – оконное стекло разлетелось на осколки, которые рухнули на постель, где она только что спала.
Натыкаясь в темноте на мебель, она нашарила выключатель, но свет не загорелся. Дождь лил косыми струями, заливая комнату. Она ощупью нашла дверь, распахнула ее, поспешила через покрытый ковром холл к двери Фрэнки и робко постучала. Если он спит, то во всем этом шуме он ее не услышит.
Но Фрэнки отворил дверь, он был сонный и растрепанный, в одних шортах.
– Эми, что случилось? – спросил он.
– У меня окно разбилось! – воскликнула она, дрожа. – Там повсюду стекло, даже на постели! И свет не включается.
Фрэнки втянул ее в комнату и усадил в мягкое кресло.
– Ты вся промокла, – сказал он. – Я принесу тебе полотенце.
Эми зарылась лицом в ладони. Возможно, Джонни тоже испуган в своем санатории при такой буре, подумалось ей. Он был похож на скелет, а лицо у него было таким бледным, с темными кругами под глазами. Он мало ел. Неужели он хочет умереть? Неужели он настолько сильно страдает? Неужели он действительно решил покинуть ее, оставить одну с мальчиками в этом ужасном мире, где негодяи отнимают у матери ее дитя, как они сделали с бедным Крисом?
– О, Фрэнки! – воскликнула она, расчувствовавшись, когда он возвратился с большим полотенцем и купальным халатом, а затем вежливо отвернулся, пока она пошла переодеваться в ванную.
Вернувшись, Эми сказала:
– Я так беспокоюсь. Что будет с нами всеми?
Она начала плакать. Фрэнки, слегка встревоженный ее слезами, вытащил из кармана фляжку и предложил ей глотнуть, а потом успокаивающе приобнял за плечи, чтобы она перестала дрожать.
– Не волнуйся, – сказал он. – Мы же привыкли выживать.
– Ты был всегда так добр к Винни и Поли, – прошептала она. – Ты очень много для них значишь. Они тебя просто обожают.
– Да, они отличные игроки в бейсбол, – улыбнулся он, – и напоминают мне нас с Джонни, когда мы были детьми… – Он прервался под наплывом эмоций, и она поняла, что поездки к умирающему брату и ему даются тяжело. Возможно, именно поэтому разногласия с Люси так сильно на него подействовали. В эти дни судьба будто обернулась против них, особенно в эту ночь, когда за стеной продолжал завывать ветер, будто стая голодных волков.
– Я скучаю по Крису, – признался Фрэнки. – Это все произошло по моей вине.
– Как ты можешь такое говорить?! – ошарашенная его признанием, воскликнула Эми.
– У меня перед глазами все время стоит его лицо тогда, на Рождество. Помнишь? Когда он играл в кости с твоими близнецами, а я накричал на него. Ты видела, какое у него было выражение лица? Крис просто хотел стать мужчиной, он думал, что единственный способ доказать, что он один из нас, – это изображать из себя крутого парня. Почему я не дал ему понять, что ему нечего доказывать? Я всегда мечтал о сыне. Я считал его своим сыном, понимаешь? И черт возьми, он был им! То есть он мой сын! – поправился Фрэнки, ужаснувшись своим словам.
– Разумеется! – Эми легонько дотронулась до его щеки.
Она не была готова к тому, что он повернется к ней, будто зверь, благодарный за ласковое прикосновение. И, еще не осознавая, что делают, они потянулись друг к другу в поисках любви, покоя, следуя инстинкту выживания, когда горе, болезнь и смерть подходят слишком близко.
Ее страсть пробудилась, будто тлеющий уголек в умирающем огне, который воспламенился от одной искры, пусть даже последний раз, когда ее касался мужчина, вызывая в ней ответное желание, был очень давно. Ей казалось, что она долго постилась, а сейчас снова насытилась; вы не замечаете этого, пока снова не попробуете пищу, а потом осознаете, что слишком долго голодали.
На следующее утро ярко сияло солнце, будто и не было бури, словно прошлая ночь не имела ничего общего с новым днем. В полдень, когда Эми и Фрэнки еще спали, в дверь неожиданно резко постучали.
– Это, наверное, горничная, – сказал он, а Эми торопливо спряталась в ванной комнате.
Но это оказался Сэл. Он, должно быть, выехал очень рано утром, чтобы доставить им очередную порцию плохих новостей.
– Фрэнки, – сразу перешел он к делу, – ты не можешь вернуться домой.
– О чем ты, черт возьми, говоришь? – требовательно спросил Фрэнки. – Что еще случилось? Что-то с Люси?
– Нет, дело в тебе, – сказал Сэл с озабоченным видом. – Полицию кто-то навел, и они обыскали твой кабинет в здании на Макдугал-стрит. Они нашли в ящике твоего стола часть драгоценностей, украденных этими проклятыми братьями Периколо.
Из своего укромного места в ванной Эми подавила удивленный вздох и прижала ухо к двери, чтобы лучше слышать.
– Что?! – вскричал Фрэнки.
– Братья Периколо в тюрьме, распевая словно канарейки, отчаянно врут и полицейским и окружному прокурору все, что тем хочется услышать, только бы заслужить их расположение. Они говорят, что ты поручил им воровать драгоценности, что был их боссом и они согласились, потому что задолжали тебе денег. Они рассказали копам, что те найдут оставшуюся добычу в твоем маленьком кабинете, и – сюрприз! – те действительно при обыске нашли большое дорогое ожерелье. Эти придурки украли его и еще кое-что из особняка какой-то вдовы в Верхнем Ист-Сайде. Ходят слухи, что парикмахер этой леди тоже был в доле.
– Что за ожерелье? – спросил сбитый с толку Фрэнки.
– Какое-то большое, серебряное, с гигантскими бирюзовыми камнями. Это еще не всё. Вдобавок копы нашли у тебя в столе кучу фальшивых талонов на еду. Так что полиция сейчас всюду разыскивает тебя, Фрэнки, – решительно повторил Сэл. – В ваш дом приходил детектив и спрашивал Люси, где ты находишься. Она сказала, что понятия не имеет. Все тебя прикрывают. Так что теперь тебе нужно бросить свою машину где-нибудь в канаве, чтобы все выглядело так, точно ты попал в аварию. Это, должно быть, несложно. Разбей крыло, чтобы машина выглядела похуже. Я могу отвезти Эми домой, сказав всем, что забрал ее после посещения Джонни. Кстати, а где она сама? – Сэл огляделся. – Парень за стойкой сказал, что она в комнате напротив твоей, но я был там – в ней полный бардак.
Эми, краснея, вышла из ванной комнаты. Сэл мимоходом отметил это, но не показал виду, однако этого было достаточно, чтобы Фрэнки стало стыдно. Сэл продолжал вести себя, будто ничего не случилось, что в каком-то смысле было еще хуже.
– Братья Периколо в тюрьме, – напряженно заметил Фрэнки. – Каким образом они подложили ожерелье ко мне в кабинет?
В разговор вступила Эми.
– Алонца, – предположила она. – После того как Тесса встретилась с ней в чайной, она рассказывала, что на Алонце было крупное, дорогое ожерелье с бирюзой. Тесса поняла, что это часть добычи, которую украли ее сыновья, помнишь?
Сэл согласился.
– Периколо, скорее всего, подговорили ее подбросить ожерелье тебе в кабинет вместе с фальшивыми талонами.
– Я знал, что нам нужно было убить этих ребят, – горько сказал Фрэнки.
– Фрэнки, подделка талонов на еду в военное время – серьезное преступление, – предупредил Сэл. – Нам нужно вывезти тебя из страны. В обычное время мы отправили бы тебя в Италию, но сейчас с этим Муссолини и всем остальным она лежит в руинах.
– Нет, только не в Италию, – медленно произнес Фрэнки. – Ты что-нибудь слышал о Крисе и Эдди?
– Да, – торопливо ответил Сэл. – Говорят, что у Эдди Рингса есть родня в Ирландии, он может довериться им и укрыться там. Один друг из полиции выведал, откуда Эдди родом – это ферма неподалеку от Дублина. По слухам, он вернулся туда с ребенком.
– Ирландия, – решительно произнес Фрэнки, будто совершая покаяние. – Вот куда я отправлюсь, Сэл. Скажи Люси, что я поехал туда, чтобы вернуть Криса.
– Я надеюсь, что Сэл добрался до Фрэнки раньше, чем полиция, – тихо заметила Филомена.
– Да, он успел. Сэл позвонил и сообщил, что привезет Эми домой, – сказала Петрина. Она вздохнула. – Но разве не похоже на то, что Эми сбежала и оставила нас с этой толпой? Никогда не думала, что мне доведется работать в баре!
Хотя бар Джонни был обычно закрыт по воскресеньям, большая группа мужчин наняла заднюю комнату для приватного вечера игр в карты, который затянулся далеко за полночь.
Двенадцать мужчин расселись вокруг стола. Они делали ставки, жадно ели и пили, хихикали, когда выигрывали, и грязно ругались, когда проигрывали. Комната задыхалась от табачного дыма. Бармен сказал, что человек, который заказал эту игру, был достаточно вежлив и по нему никак нельзя было сказать, насколько грубыми будут его спутники.
– Почему они просто не пойдут домой? – простонала Петрина.
– Да, мне совсем не нравится их вид, – тихо согласилась Филомена.
Она почувствовала, что от этих людей будут одни неприятности, еще когда они только вошли в бар. Они были совсем не похожи на их привычных клиентов – хорошо одетых мужчин, которые обычно снимали эту комнату.
Нет, сегодняшние игроки были грубыми и неотесанными, очерствевшими до такой степени, что плевали на всех, особенно на женщин. У них были жестокие, звероподобные лица и еще более отвратительное поведение, зачастую оскорбительное: они принадлежали к такого рода людям, которые считали, что очень смешно поставить подножку официанту и смотреть, как тот падает и разбивает все стаканы с подноса, а потом вынужден все это подметать, пока они издеваются над ним.
– Это не крупные гангстеры, – тихо и презрительно прошептала Петрина, подтверждая мнение, которое сложилось у Филомены. – Им грош цена, и именно поэтому они такие грубые. Они знают, что никогда не будут чьими-то боссами, за исключением своих жен и детей, которых они бьют, и бедных недотеп, которые на них работают. Но наш бармен им не мальчик на побегушках!
Чем дальше тянулся вечер, тем яснее становилось, что эти клиенты считают своей обслугой и Петрину с Филоменой. Они заказывали все больше еды, которую уничтожали жадно и быстро, с манерами диких медведей. Но хуже гор грязной посуды, переполненных пепельниц и пустых пивных бутылок было повисшее в воздухе напряжение, более плотное, чем дым от дешевых сигар. Один из игроков даже разорвал свои карты, по-детски вспыхнув от досады, когда ему досталась плохая карта.
– Это добром не кончится, – сказала Петрина, вслух выразив то, что каждый из работающих в баре ощущал всем своим существом.
И разумеется, когда один из мужчин наконец бросил карты на стол, поднялся на ноги, потянулся и вышел, то нервничающий, вспотевший официант понял это как знак положить им на стол счет для оплаты – и тогда разразилась буря.
– Запиши на мой счет, приятель, – сказал один из оставшихся игроков.
– У вас нет счета в нашем баре, – сообщил встревоженный официант.
– Нет? – мужчина наградил его убийственным взглядом. Затем разразился неприятным смехом и повернулся к своим спутникам: – У кого-нибудь открыт здесь счет?! – выкрикнул он.
Один из мужчин вывернул наизнанку карманы, изображая, что у него нет денег.
– Конечно, у меня есть счет, но я забыл его в Цинциннати, – ответил другой и громко захохотал.
– А у тебя есть счет? – начали переспрашивать друг у друга все мужчины. – Может, у него есть? Есть ли вообще у кого-то здесь счет?
Петрина и Филомена, наблюдая за ними из-за барной стойки, тщательно полировали чистые стаканы и столовое серебро, давая понять, что бар скоро закрывается.
– Эй, цыпочки! – глядя на женщин, крикнул один из игроков, которые все еще сидели за столом и подсчитывали выигрыш. – Может, мы заплатим в следующем месяце, а?
Петрина вздрогнула, потом отрицательно покачала головой.
– Здесь мы не записываем на счет, – сказала она. – Платите сейчас.
– Сейчас? Платить? Я? – отозвался мужчина, глядя на нее тем же убийственным взглядом. – Я не собираюсь платить сейчас. Я думаю, что не буду платить, пока твой муж не вернется домой. Как насчет такого, тупая сука?
Вжу-ух. Ответ на вопрос прилетел так быстро и резко, что все в комнате разом ахнули: столовый нож просвистел в воздухе, едва не отрезав грубияну нос. Нож вонзился в стену так близко от лица мужчины, что тот на мгновение застыл, не решаясь пошевелиться.
Петрина изумленно повернулась к Филомене, чье лицо оставалось бесстрастным. Никто еще не успел сказать ни слова, как она метнула еще один нож, который вонзился в стену по другую сторону от головы грубияна, психологически пригвоздив его к месту из страха, что за вторым ножом последует третий.
– Плати сейчас, – произнесла Филомена твердо и выразительно, – или я продолжу метать не только карты.
Остальные мужчины тоже не решались шевельнуться. Тем временем бармен достал из-под стойки бейсбольную биту, которую всегда там держал, но редко пускал в ход.
– Хотите поиграть по-взрослому? – насмешливо заметила Петрина. – Вы знаете, что случается в нашем районе с клиентами, которые слишком нищие, чтобы заплатить по счетам?
Слово «нищие» попало в цель не менее эффективно, чем нож. Игрок, который больше всех хорохорился, сгреб часть своего выигрыша и с демонстративным презрением бросил деньги на пустой столик, а потом собрал остатки добычи и вышел через заднюю дверь. Остальные заторопились вслед за ним, переговариваясь между собой шепотом, но на этот раз они старались, чтобы их не услышали.
Напуганный помощник официанта закрыл за ними дверь.
В наступившей тишине Филомена взяла пальто, свое и Петрины. Наконец она сказала:
– Нам нужно внести в работу несколько изменений.
– Верно, – согласилась Петрина. – От крупных дельцов у нас никогда не было проблем. Но эту мелкую рыбешку мы больше принимать не будем. Мы скажем Эми, что больше не будет никаких любительских собраний по воскресеньям. А если эти придурки хотят поиграть, пусть играют в бинго в церкви. Но как же хорошо, что кто-то из нас знает, как метнуть лезвие и пригвоздить врага к стене! – уважительно посмотрев на Филомену, добавила она.