– Отслойка плаценты, разворачиваем операционную, срочно!

– Что по КТГ? Сердцебиение плода в норме?

Рита, распростертая на кушетке, слышала звучащие над собой голоса. Доносившиеся словно из погреба голоса встревоженно выкрикивали резкие отрывистые фразы, смысл которых не доходил до Риты. Ее тормошили, спрашивали что-то, устанавливали какие-то датчики. Чья-то сильная рука приподняла ей веки, заглянула в суженные зрачки – в лицо бил яркий свет.

Дальнейшее помнилось смутно. Рита словно приподнялась над кушеткой, оставив свое тело страдать далеко внизу. Вокруг кушетки суетились врачи в халатах и масках. Глупенькие, если бы они знали, как Рите сейчас хорошо…

Тело, освободившееся от боли, парило птицей среди облаков. Как здесь было легко, как хорошо – словно летним вечером после дождя. Чистый воздух слегка кружил голову, состояние невесомости усиливалось.

«Оказывается, я умею летать! – удивленно подумала Рита. – Лететь, куда хочу. Навстречу теплу и солнцу. Я лечу…»

Откуда-то сбоку повеяло ледяным холодом. Тьма окружала Риту со всех сторон, подступала снизу, давила сверху сильной хваткой. Но впереди по-прежнему ласково светило солнце, обещая долгожданное тепло и свет.

– Я должна долететь, должна. Надо быть сильной. Я сейчас, я уже лечу!

– Мама!

Рита резко обернулась и среди подступающей темноты увидела протянутую детскую ручку.

– Мама! – звал из тьмы все тот ж настойчивый голос. – Мама, где ты? Мне страшно, мама!

«Боже, как я могла забыть про него?»

– Иди, малыш, иди сюда, здесь тепло. Где же ты?..

* * *

– Алло, добрый день, я по поводу пациентки, поступившей сегодня ночью. Рита… Рита Вилевна… – Аркадий, дозвонившийся до приемного покоя больницы с пятого раза, от волнения не замечал, что кричит в трубку. – Как она? С ней все в порядке?

– Что вы кричите, я вас прекрасно слышу, – недовольно отозвались на том конце провода. – Подождите, ищу… Есть такая, да. В результате экстренного кесарева сечения был извлечен плод мужского пола, на тридцати седьмой акушерской неделе беременности, живой, на данный момент находится на аппарате искусственной вентиляции легких.

– Подождите, подождите, я ничего не понимаю. – После бессонной ночи все сказанное собеседницей доходило с трудом. – Мальчик? Живой? А она?

– Ну что тут непонятного, – снова возмутилась трубка. – Я же говорю: мальчик у вас, живой, пока не дышит сам, подключен к аппарату. Два восемьсот вес, сорок девять сантиметров рост. Роженица пока в тяжелом состоянии, без сознания. Перезвоните после обеда – возможно, будут новости! – И, не давая Аркадию опомниться, девушка повесила трубку.

Аркадий тяжело опустился на стул и закрыл лицо руками. Он не знал, плакать ему или смеяться.

Он обвел глазами комнату и увидел брошенный впопыхах телефон Риты.

С минуту чувство долга перед Ритой, которой он обещал ничего не сообщать матери, боролось в нем с чувством беспокойства и тревоги. Будучи совсем несуеверным человеком, он готов был сейчас молиться всем богам, чтобы случилось чудо. Они так долго этого ждали!

– Эльвира Борисовна, здравствуйте. Я слышал когда-то, что материнская любовь творит чудеса. Мне кажется, вы должны знать… Можно мне сейчас подъехать?

* * *

Придерживая руками ноющий послеоперационный шов и изредка хватаясь за стены, чтобы не упасть, Рита вышла из палаты в коридор. Выход из наркоза оказался для нее тяжким испытанием: падало давление, кружилась голова. Все тело болело так, словно его несколько часов нещадно били палками.

Вдобавок эти странные видения – назвать их снами было невозможно: настолько они были реальны.

– Когда мне можно покормить малыша? – одними губами спросила она медсестру на посту.

Та удивленно оглядела Риту и отрицательно покачала головой:

– Кормить тебе пока нельзя – ты же на антибиотиках. Да и ребенок у тебя еще слабенький, толком и сосать не может. Ты попробуй сама расцедиться – посмотри в интернете, как это делается. Если не получится, зови меня.

Рита, едва не покачнувшись от нового приступа головокружения, продолжала упрямо стоять на том же месте.

– Слушай, не нравишься ты мне что-то, бледная такая… – Медсестра еще раз внимательно оглядела ее, размышляя, стоит ли звать врача. – Ну-ка, давай иди в палату, я сейчас с тонометром подойду.

– Я хочу увидеть своего сына, – наклонившись к ней, прошептала Рита. – Пожалуйста! – И ее глаза наполнились слезами.

Из кармана больничного халата она вытащила пушистые голубые пинетки, которые связала сама пару месяцев назад.

– Не положено! – Медсестра побарабанила пальцами по столу, но, заметив слезы Риты, вдруг смягчилась. – Ну ладно, ладно. Но только на пять минут, поняла? Носочки, конечно, это ты зря – большие они ему будут, у недоношенных ножки крошечные. Ну да ладно, пойдем… Идти-то сама сможешь?!

* * *

В палате интенсивной терапии было тихо – разительный контраст между палатами, в которых находились мамы с новорожденными. Те громко и протестующе кричали, требуя покормить или сменить подгузник. Кричали во всю силу своих маленьких, но здоровых легких. И крик этот означал одно: желание жить на этом свете.

Здесь же царила почти мертвая тишина, прерываемая лишь тиканьем часов на стене и мерной работой датчиков. В прозрачных кувезах, напоминающих высокоинтеллектуальных роботов, лежали недоношенные младенцы.

Рита испуганно смотрела на своего мальчика. Крохотные ручки и ножки его слегка подрагивали во сне, маленький ротик беспомощно кривился в беззвучном плаче. На голове у малыша пробивались крохотные черные волосы. В крохотном носике Рита нашла сходство с профилем Аркадия.

Глазки рассмотреть не удалось – они были перевязаны белой повязкой. К тельцу со всех сторон тянулись какие-то трубки и провода.

– Смесь не берет почти, – поделилась с Ритой молоденькая медсестра. – Можно попробовать другую, я напишу вам. Вам кто-нибудь сможет передать смесь сегодня? И раздышаться пока сам не смог. Как будто жить не хочет – совсем за жизнь не цепляется. Странно это, в первый раз вижу такое… Я, правда, тут всего два года работаю, но обычно…

Рита, словно оглушенная, не слышала никого и ничего вокруг. Она только смотрела на малыша, больше напоминающего куклу, чем живого ребенка, и остро ощущала свою собственную вину перед ним.

– Звездочка моя, солнышко мое. – Она улыбалась, не замечая того, что по щекам ее текут слезы. – Прости свою мамочку, малыш, пожалуйста! Ты только борись, слышишь? Сейчас надо кушать, набираться сил. А потом мы с тобой будем вместе и никогда не расстанемся больше! Маленький мой, прости свою маму, за все прости! Я люблю тебя! Вот, смотри, это для тебя подарок, чтобы твои ножки согрелись. Тут, наверное, очень холодно?

– Так, все, пойдемте. – Медсестра, страшась выговора от начальства, ловко забрала носки у Риты и потащила ее к выходу. – Носки мы ему потом наденем. Не переживайте, мамочка, здесь тепло и малыши всегда под присмотром. Вы смесь сегодня попросите принести, ладно? Я тут написала какую. Ну все, идем, идем… – И она почти вытолкала Риту в коридор…

* * *

Медленно спускаясь на третий этаж к себе в палату, Рита заметила на диванчике в лестничном пролете плачущую девушку. Она осторожно присела рядом, переводя дух: каждая ступенька давалась с большим трудом. Чувство безысходности давило сверху тяжелой каменной плитой.

– Могу чем-то помочь? – тихо спросила она и тут же пожалела о своем глупом вопросе.

Девушка подняла на Риту опухшее от слез лицо и покачала головой:

– Нет, тут уже никто не поможет. Я сама виновата. Дурой была шестнадцатилетней, пошла у матери на поводу. И кто бы мог подумать, что я больше никогда не смогу… Ведь многие после этого рожают здоровых детей и счастливы. Почему я не могу подарить своему Лешке сына? Это была уже седьмая попытка, седьмая! У меня чувство, что тот нерожденный ребенок мне мстит за мой поступок. А знаешь, мне он снится каждый день. Смеется, машет мне, но обнять не дает. А потом его смех в зловещий хохот превращается. Жуть… А ты тоже с выкидышем? – спросила она, искоса оглядывая Риту.

– Нет! Мой живой! Живой! – Рита, помогая себя руками и ногами, тяжело поднялась и решительно двинулась вперед. – И он будет жить! – гневно сказала она кому-то невидимому. – Я буду за него бороться! Он не должен думать, что он нежеланный!

Вихрем ворвавшись в палату, Рита яростно вымыла руки с мылом и принялась расцеживаться. Встревоженной медсестре пришлось звать врача: Рита заявила ей, что принимать антибиотики с этого дня она больше не будет.

– Очень глупо. Ребенку нужна здоровая мать, – покачал головой врач, неодобрительно глядя на неуклюжие попытки Риты. – Вы что же, умереть хотите?

– Я просто хочу, чтобы он знал, что я его люблю… И чтобы он не хотел умирать… А мое молоко поможет ему… Он почувствует, что он нужен, что это была ошибка… Это я виновата в том, что он при смерти, – рыдала Рита, больше не стесняясь никого.

Она даже не замечала, что за ее спиной медсестра переглядывается с врачом и многозначительно крутит пальцем у виска.

Месяц в больнице пролетел как один день. Рита с сыном готовилась к выписке.

– Хороший мой, дал маме сегодня поспать. Сейчас покушаем и будем собираться. Мы сегодня едем домой. За нами папа приедет! И старшая сестричка.

Говоря о старшей сестре, Рита ощущала некое беспокойство, размышляя о том, как примет Софийка нового члена семьи. Конечно, до родов они с Аркадием старались рассказывать ей о брате, говорили о почетной роли старшей, но…

Но кто знает, как поведет себя семилетняя девочка, которая не привыкла делить своего отца ни с каким другим ребенком? Девочка, которая перенесла столько тягот, которые не каждому взрослому под силу выдержать. Сумеет ли она справиться со своей детской ревностью? Сможет ли принять и полюбить малыша?

Рита положила сыто причмокивающего ребенка в кувез и принялась понемногу складывать вещи. Их было много: месяц с лишним прошел с тех самых пор, как Риту с сыном перевезли в Центральную городскую больницу. И все это время продолжалось интенсивное лечение.

Риту, правда, класть вместе с сыном отказывались и отправляли домой. Но всегда мягкая Рита проявила здесь ослиное упрямство и наотрез отказалась оставлять ребенка одного. Сына ей разрешали видеть каждый день – она носила ему сцеженное грудное молоко и успевала сказать, как сильно она его любит.

За это время мальчик заметно вырос и, насколько это было возможно физически, окреп. Уже спустя неделю он дышал сам, без помощи аппарата ИВЛ. Желтый цвет кожи постепенно сходил на нет, на лице обозначились щечки, чуть тронутые розовым, – словно наливающиеся соком яблоки.

А однажды Рита увидела его глаза. Боже, это были самые чудесные глаза на свете! Ясные, доверчивые глаза смотрели отчего-то грустно и понимающе, словно принадлежали не младенцу, а взрослому, пожившему человеку. Слегка припухшие от капельниц, они все же были большими и… пронзительно-голубыми.

– У вас были в роду голубоглазые? – донимала Рита Аркадия, отправляя ему фотографии малыша.

– Да, дедушка, – отвечал Аркадий, рассматривая с замиранием сердца фото ребенка. – А как на меня похож, да? Просто одно лицо! Особенно нос, видишь?

– Господи, как на Виля похож, просто одно лицо, – удивлялась Эльвира Борисовна, в очках разглядывая фотографии внука. – Надеюсь, только внешнее сходство возьмет, прости господи…

Поскольку о том, чтобы отправить матери фото ребенка, Рита и слышать не хотела, Аркадий осмелился сам показать ей снимок с экрана телефона во время своего очередного приезда. Они с Софийкой теперь часто заезжали к «бабушке» и привозили ей гостинцы.

Аркадий вообще старался чаще развлекать дочь. Почти каждый день они ходили в гости: то к тете Любе, то к бабушке с Алексеем Ивановичем, то к матери Риты. Аркадий неразумно баловал девочку, покупая ей все, что она просит. И вообще, делал все возможное, лишь бы она не вспоминала мать – над Лианой шло следствие.

О том, что произошло, Аркадий знал лишь со слов общих знакомых – еще тех, из прошлой жизни и общей с Тимуром компании. Было известно, что парочка, решив подзаработать, придумала «красивую схему» заработка в интернете, оказавшуюся по факту простым мошенничеством. И теперь им обоим – Лиане и Тимуру – грозил реальный срок в виде десяти лет лишения свободы.

Рите об этом Аркадий решил не сообщать, благоразумно решив не расстраивать жену. Поэтому она, ничего не подозревая, собирала в палате вещи и тихонько напевала сыну его первую в жизни песенку. О мамонтенке.

Аркадий с Софийкой уже ждали внизу. Аркадий держал в руках букет пышных роз, Софийка – связку разноцветных шариков, среди которых особенно выделялся голубой медвежонок с надписью «Ура, у нас мальчик!».

Рита, улыбаясь, вручила взволнованному Аркадию голубой сверток. Откинув краешек одеяла, он долго смотрел на спящее личико сына. И глаза его, чуть влажные от слез, были красноречивее любых слов.

– Соф, смотри, это твой братик. – Он присел на корточки перед дочерью и показал ей малыша. – Теперь ты старшая сестра. Ой, смотри, он улыбается во сне…

– Ты как? – с нежностью спросил он у Риты, привлекая к себе. – Надеюсь, ты не будешь ругать меня за самоуправство, но… В общем, тут один человек очень хочет вас увидеть.

Эльвира Борисовна робко выглянула из своего укрытия. В руках у нее был букет белых хризантем, который она выставила вперед, как щит, словно готовилась обороняться.

Однако защита ей не понадобилась. С всхлипом Рита бросилась ей на грудь и порывисто обняла.

Мама показалась ей сильно состарившейся за это время – на ее лице отчетливо проступили новые глубокие морщины, рот кривился в жалкой улыбке.

– Ритонька, детка, прости меня, пожалуйста! – услышала она дрожащий голос матери.

Тугой обруч, сдавливавший ей сердце все эти месяцы, вдруг лопнул – и слезы, очищающие душу слезы, пролились спасительным дождем.

– Я не сержусь, мам, – сказала Рита. – Идем, посмотри на своего внука. У него такие глаза!