Я шла домой уже сорок минут.

Сапог, застегнутый булавкой, все норовил разъехаться и оставить меня босой посреди слякотного городского марта. Можно было бы и Аркаше позвонить и попросить о помощи, но я боялась занимать линию даже на секунду.

А вдруг Алена в это время позвонит, а у меня будет занято?!

Почему, скажите мне, почему? Почему женщина всегда находится в таком уязвимом положении? Истекая кровью и потом, рожает детей. Воспитывает их. Вкладывает в них всю душу, забывая о себе. Зачастую ставит крест на своей карьере, потому что кто-то должен сделать это. А потом…

А потом остается ни с чем.

Муж, не смирившись с тем, что находится на третьих ролях, находит другую – покрасивее и помоложе.

Выросшие детки, которым откровенно надоела материнская опека, считают ее выжившей из ума маразматичкой и сторонятся. Конечно, им кажется, что мать глупа, что мать ничего в своей жизни не видела. Что жить так, как жила она, просто нельзя…

Они просто пока еще не понимают. Просто не могут понять того, что чувствует материнское сердце.

Но они поймут. Обязательно поймут, когда у них будут собственные дети.

Я остановилась посреди улицы, все еще комкая в руках салфетку. Она была вся черная от туши и полностью пропитана слезами. Я честно пыталась понять причину своих слез. И не могла.

Безденежье? Нищета? Нет. Скорее, яркий контраст между жизнью прошлой и нынешней.

Несправедливость? А кто сказал, что жизнь вообще справедлива, Люб?

Исчезновение Алены? Да, частично. Что-то подсказывает мне, что у нее все в порядке и она скоро вернется. А я учту свои предыдущие ошибки и больше их никогда не повторю.

Что-то было еще. Что-то мешающее дышать полной грудью. Не любовь к Сереге, нет. И даже не уязвленная гордость, хотя и ее здесь предостаточно…

И тут меня осенило. У меня уже все позади. Все хорошее, что было отпущено мне судьбой, уже прожито. Эти годы уже не вернуть. Оглянешься – и вспомнить нечего. Нечего, кроме бесконечных хлопот по хозяйству, детских болячек, какой-то дурацкой нескончаемой суеты.

И это была моя жизнь? Как же она пролетела, а я и не заметила ее?!

Но самое главное – у меня жизнь кончилась. А у него – нет. Он переставил пешки на игровой доске, и теперь у него – новая партия. С полной жизненных сил королевой.

А отработавшая свое кляча пойдет в утиль.

Мне стало так горько от собственных мыслей, так отчаянно больно, что захотелось лечь на рельсы и закрыть глаза. А после этого – у меня так часто бывает – закономерно накатила злость, в первую очередь – на себя.

Я порылась в карманах и выудила оттуда груду мелочи. Так, на трамвай мне хватает. Проеду пять остановок на трамвае, а потом снова пойду пешком.

И кто сказал, что жизнь моя кончена? Даже моя мама нашла себе мужа, а я гораздо моложе. И я тоже обязательно буду счастлива.

– Мужчина, давайте познакомимся! – храбро сказала я в широкую спину, одетую в серое пальто.

Мужчина стоял на остановке и тоже ждал трамвай. Со спины вроде ничего выглядит…

– Это вы мне? – Он удивленно обернулся, и глаза его при виде меня расширились от удивления.

Пару секунд он молча взирал на меня широко открытыми глазами, а потом, пробормотав: «Извините, я спешу», – быстро ретировался. Оглядываясь через правое плечо.

Испугался, сердечный. Думал, я за ним побегу. Ага, щас.

– У меня, между прочим, дочь пропала! – прокричала я в пустоту, с ужасом вслушиваясь в смысл собственных слов. – Ушла из дома и не вернулась!

Я могла кричать сколько угодно – на остановке больше не было никого, кроме старой, побитой жизнью собаки. Она подняла на меня умные глаза и понимающе гавкнула.

– Хочешь у меня жить? – сказала я ей. – Пойдем. Вместе все веселее будет. Ты не знаешь, собак в трамвай пускают?

Собака снова деликатно тявкнула, склонив набок голову. Кого-то она мне напоминает, а кого – пока не пойму. Ну не бросать же ее тут?

– И то правда, не пустят, – согласилась я. – Ну пойдем пешком. Заодно расскажу тебе про всю мою жизнь. Слушай…

* * *

– Мама! Мам!

Я проснулась от того, что Алена трясла меня за плечо. Спала я крепко, поэтому сначала перепутала сон с реальностью.

– Алена! Это ты? Господи, где ты была? – всполошилась я, вскакивая. – Я же весь город на уши поставила, тебя искали все с собаками, я всех знакомых обошла!

Алена обняла меня и опустила свою голову мне на колени.

– Прости, мам, я должна была позвонить, – покаянно сказала она. – Но я поняла, что ты была права. Я должна закончить начатое. А чтобы тебе было полегче, я устроилась на работу. У Вики же малыш родился, помнишь? Так вот ее мама попросила меня сидеть с ним по вечерам, чтобы Вика могла подготовиться к урокам. Она тоже будет поступать, а еще она… Ну, да ладно, это потом расскажу. А главное, вот, – и она, сияя от гордости, положила мне на раскрытые ладони купюру в тысячу рублей.

Я смотрела на эти деньги и понимала, какая сложная работа была проделана моей девочкой, какой важный урок пройден… Конечно, я не смогу взять эти деньги, но… Господи, как же это ценно.

– Мам, прости меня за все, ладно? – Алена подняла на меня глаза, полные слез. – Я была так несправедлива к тебе. Но теперь… Теперь я многое поняла. Прости меня, пожалуйста. И это… Может быть, тебе самой пойти на курсы английского? А что, ты об этом всегда мечтала. Другие и позже начинают. Мам? Ты же еще не старая, у тебя еще все впереди.

Через секунду мы уже плакали в объятиях друг друга.

– А что это за собака на кухне спит, кстати? – спохватилась вдруг Алена. – Я пришла, а она там лежит у раковины…

– Это ангел, – ответила я, счастливо улыбаясь. – Кажется, я подобрала нам ангела-хранителя.