Тоби выходит из закусочной Миллера с порцией рыбы и картошки, завернутых в белую бумагу, и садится на велосипед. Он с улыбочкой думает о лежащих в кармане деньгах и о том, что Роуэн поступил очень тупо, оставив конверт в почтовом ящике. Он радуется своим мыслям и не догадывается, что сверху за ним наблюдают.

Тоби сворачивает на тропинку через поле для выпаса лошадей, чтобы срезать путь до Садовой аллеи.

Лошади галопом пускаются прочь – но не от того мальчика, который едет на велосипеде, а от того, который, постепенно снижаясь, летит в небе.

И по мере снижения Роуэн понимает, что всему конец.

Ева никогда не будет с ним.

Он – урод.

Он совершенно один в мире лжецов.

Он – сын своего отца.

Он – Роуэн Рэдли. Летящее в ночи чудовище.

Тоби задирает голову и не верит своим глазам. Прижатый локтем сверток с едой падает, рыба и картошка рассыпаются по земле.

На его лице застывает первобытный страх.

– Нет! – выдыхает он. – Какого…

Он со всей дури жмет на педали, мчась по дорожке, предназначенной для медленных пенсионерских прогулок по выходным.

А Роуэн летит за ним – уже не такой злой, с ясной головой и спокойный, как удав. Он снижается, а Тоби жмет на тормоз, в панике пытаясь свернуть в сторону. Но не успевает. Роуэн уже схватил его за куртку и с легкостью поднимает в воздух, несмотря на то, что Тоби мертвой хваткой вцепился в руль велосипеда и тащит его с собой.

– Ты прав, – говорит Роуэн, выпустив клыки на всю длину, когда лошади внизу превращаются в движущиеся точки. – Я урод.

Тоби готов орать, но немеет от ужаса. Он отпускает велосипед, тот падает на дорожку.

Роуэн намерен его убить. Доказать себе, что он настоящий монстр. А раз он монстр, то ему не будет больно. Он вообще не будет ничего чувствовать, только убивать и снова убивать, перемещаясь с места на место, как его отец. Только моменты острых ощущений, без ощущения вины и прочих человеческих эмоций.

Он поднимает Тоби все выше.

Вверх, вверх и вверх.

Тоби кое-как пытается заговорить, несмотря на то, что по его ногам теплой струей льется моча.

– Прости меня, – булькает он.

Роуэн смотрит соседу в лицо, все быстрее взмывая с ним в небо.

Испуганное, жалкое лицо.

Лицо жертвы.

Нет.

Он не сможет. Даже если он чудовище – он не такой, как его отец.

Он кричит, заглушая встречный ветер:

– Если ты еще хоть слово скажешь о моей семье или о Еве, я тебя убью. Хоть слово. Ты понял?

Тоби кивает, борясь с земным притяжением.

– Даже если ты посмеешь хотя бы вспомнить о том, что сейчас происходит, – тебе конец. Уяснил?

– Да, – скулит Тоби. – Пожалуйста…

Он в любом случае рискует – хоть убьет его, хоть нет. Но Роуэн не собирается растерять все хорошее, что еще в нем осталось, ради горького вкуса крови Тоби.

Он снижается и отпускает Тоби в паре метров от земли.

– Пошел, – командует Роуэн, пока Тоби встает на ноги. – Вали отсюда и оставь меня в покое.

Роуэн опускается на землю и смотрит вслед удирающему Тоби. За спиной вдруг раздаются аплодисменты.

Это Уилл.

Вокруг его рта размазана кровь – кривым мазком, будто он пытался изобразить на лице маску трагедии.

– Очень хорошо, Пиноккио, – продолжая аплодировать, говорит Уилл. – У тебя душа настоящего человеческого мальчика.

Он не заметил, как Уилл прилетел. Он что, наблюдал за ним с самого начала? Интересно, чья это кровь на его лице.

Уилл шагает к нему.

– Хочу также заметить, что в моем трейлере ты совестью не пользовался, и это даже хорошо.

Он стоит достаточно близко, чтобы Роуэн уловил запах его дыхания – только вот чем именно пахнет от Уилла, до Роуэна доходит не сразу.

– Кража, – произносит Уилл, – это очень серьезный проступок. Но не переживай, справедливость восторжествовала. Ты спер кровь у меня – я украл у тебя. Инь-ян, сынок, – глаза у Уилла совершенно безумные. Как у настоящего монстра. – Я не такой, как ты. Я давно перестал слушать голос совести. Это просто белый шум. Как стрекотание сверчка.

Роуэн пытается понять смысл сказанного. Он вдруг осознает, запах чьей крови чует от Уилла, и это осознание – как удар под дых.

– Я просто сделал то, что хотел сделать ты, – Уилл опережает вопрос своего сына. – Я взял ее, я укусил ее, я пил ее кровь. А потом… – он улыбается, целенаправленно доводя Роуэна до белого каления. – Я убил ее. Я убил Еву.

Роуэн вспоминает, как несколько часов назад, на уроке английского, Ева передавала ему записочку. Как улыбалась ему украдкой. От этого воспоминания он слабеет, чуть не теряя сознание. Это он во всем виноват. Он оставил Еву одну, и случилось то, что случилось.

Холодный ветерок касается его лица, как призрачный выдох.

– Где… она…

Уилл пожимает плечами, будто Роуэн всего лишь спросил, который час.

– Да кто бы знал бы. Километрах в тринадцати от берега, – врет он. – Я так думаю, уже пугает рыбу у самого дна. Хотя красный цвет первым исчезает в толще воды, ты знал? Интересный факт, согласись. Бедные рыбешки, ну и скучная жизнь у них. Унылое синее однообразие.

Роуэн ничего не соображает. Услышанное буквально уничтожает его сознание, молниеносно и безжалостно, и он ничего не может предпринять – только лечь и свернуться на земле в позе эмбриона. Ева мертва.

Уилла же категорически не волнует никакая мораль, особенно при виде собственного сына, свернувшегося в клубок, словно оборванная марионетка. Жалкое, омерзительное зрелище.

Он наклоняется к Роуэну, чтобы добить его чистейшей правдой:

– Это была не просто кровь твоей матери, Роуэн. Это была мечта о том, как все сложилось бы, не появись ты на свет. Видишь ли, ты никогда не был мне нужен. У меня аллергия на ответственность. Само слово кажется горьким и едким, как чеснок. Серьезно, я как его слышу – у меня сыпь по всему телу. Ты же у нас знаешь все про сыпь. От нее становится неудобно в своей собственной шкуре, – он делает паузу, глубоко дышит, а потом, четко артикулируя, заканчивает: – Мне нужна была Хелен, но без прицепа.

Роуэн слабак, весь в мать, решает Уилл, глядя на бубнящего что-то себе под нос мальчика. Это она его таким сделала. С помощью долгих лет бесконечной лжи. Откуда у него возьмется нормальная система ценностей, если его постоянно пичкали дерьмом?

– Она забыла, кем является, – снова подает голос Уилл. – Забыла, насколько сильно я ей нужен. Но я не такой, как она, и не такой, как ты. Я сражаюсь за то, чего желаю. И если мне не отдают это по доброй воле, я прихожу и забираю сам.

Уилл кивает сам себе. Ему все кристально ясно, и никакая мораль и прочие сопли его не остановят. Я рафинированное высшее сословие. Я стою выше всех этих бескровных, этих трезвенников, этих трусливых, брехливых созданий.

О да, со смехом думает он.

Я – лорд Байрон.

Я – Караваджо.

Я – Джими Хендрикс.

Я – все до единого кровососущие потомки Каина, когда-либо жившие на этой земле.

Я есмь истина.

– Да. Я забираю это сам.

Уилл оставляет лежащего на земле сына на милость гравитации и сопутствующих сил. Он быстро и низко летит над полем с такой скоростью, с которой вращается планета Земля.

Спустя миг он стоит у дверей дома № 17 по Садовой аллее. Он достает нож из внутреннего кармана плаща. Пальцем свободой руки он описывает в воздухе небольшой круг над дверным звонком, как будто это готовая к бою шпага. А потом четыре раза подряд нажимает на кнопку звонка.

Я.

Забираю.

Это.

Сам.