«Ледяные мутанты: Перерождение 3» – не самый лучший фильм, который Еве доводилось смотреть. Сюжет выстроен вокруг каких-то эмбрионов внеземных форм жизни, запечатанных в вечной полярной мерзлоте со времен ледникового периода, а теперь, из-за глобального потепления, они оттаивают и вылупляются, превращаясь в смертоносных морских обитателей и нападая на подводные лодки, траулеры, дайверов, экоактивистов, пока их не разносит в клочья ВМФ США.

Правда, минут через двадцать от начала сюжет развалился, а фильм превратился в кашу из все более навороченных взрывов и нелепых цифровых пришельцев-осьминогов. Но это не имело значения, потому что Ева просто сидела рядом с Роуэном и постепенно осознавала, что находиться рядом с ним – самое приятное занятие в мире. Даже если при этом приходится смотреть всякое фуфло. И потом, справедливости ради, других фильмов сегодня и не показывали. Кинотеатр в Тирске, в конце концов, совсем не мультиплекс. А потом Роуэн ушел и она осталась одна – вспышка от очередного экранного взрыва освещает циферблат – на целых полчаса, и ей уже весьма интересно, куда он подевался.

Она ставит ведерко с попкорном на пол и идет искать. Быстро и смущенно протиснувшись мимо нескольких парочек и странноватых фанатов трагедий со взрывами, она выходит в фойе.

Его нигде нет. Здесь вообще никого нет, не считая кассира за крошечным окошком, который, похоже, ничего не видит, кроме своей газеты. Ева направляется к туалетам – они за углом и из фойе не видны.

Она подходит к дверям мужской уборной.

– Роуэн!

Тишина – но она чувствует, что там кто-то есть.

– Роуэн?

Ева вздыхает. Вероятно, она все-таки его оттолкнула. На сцену выходит ее привычное уничижительное самокопание. Может, не стоило так много говорить о своем отце. Может, дело в лишнем килограмме, о котором ей утром сообщили весы. Может, у нее плохо пахнет изо рта. (Она облизывает ладонь, нюхает, но не чувствует ничего, кроме какого-то детского и сладковатого запаха слюны.)

Может, ему не понравилась ее футболка с логотипом «Эйрборн токсик ивент». Парни вообще страшные снобы и фашисты в этом плане. Она помнит, как однажды в Сейле довела крепко поддатого Тристана Вуда до слез – до слез! – всего лишь сообщив о своих музыкальных вкусах, которые не совпали с его предпочтениями.

Может, она переборщила с макияжем. Может, по будням не стоит пользоваться яблочно-зелеными тенями. Может, дело в том, что она – типичная диккенсовская нищебродка, чей сумасшедший параноик-отец, мусорщик, не может даже заработать на аренду квартиры. А может быть, он приблизился к ней настолько, что уловил таящуюся в самом ее нутре меланхолию, глубоко спрятанную под неубедительной маской разбитного сарказма.

А может быть, ей просто хочется, чтобы он вернулся.

Третья попытка:

– Роуэн?

Она смотрит на пол – туда, где ковровое покрытие примыкает к двери в санузел.

Старый затоптанный ковролин с мерзким орнаментом, на который невозможно долго смотреть без головокружения. Но из равновесия ее выводит не рисунок на ковре, нет. Ее смущает темная влага, медленно пропитывающая его, которая сочится из-под двери. И она очень похожа на кровь.

Ева медленно открывает дверь, готовясь к худшему. Сейчас она увидит Роуэна, лежащего на полу в луже крови.

– Роуэн? Ты здесь?

Еще до того как дверь открывается полностью, она замечает эту самую лужу, но не такую, как представляла. Везде валяются осколки стекла, как будто кто-то разбил винную бутылку, только вот жидкость на полу явно гуще вина.

Здесь кто-то есть.

Какая-то тень.

Что-то движется у нее за спиной – слишком быстро, чтобы рассмотреть. Она не успевает понять, что это, как вдруг ее хватают за руку и с нечеловеческой силой затаскивают в туалетную кабинку.

От шока у нее из легких будто резко выкачивают весь воздух, и только через пару секунд она соображает, что нужно кричать. И тут она видит лицо мужчины – точнее, даже не все лицо, а зубы, которые и не зубы вовсе.

Он дергает ее на себя, и у нее в голове остается лишь одна лихорадочная, ужасающая, главная мысль: папа говорил правду.

Она кричит – но поздно.

Он крепко держит ее, и она чувствует, как приближаются его зубы – которые и не зубы вовсе. Ева брыкается, отбивается изо всех своих жалких силенок, пинает его по голеням, пытается вцепиться в лицо, которого не видит, отчаянно извивается, как рыба на крючке.

– Характер! – выдыхает он прямо ей в ухо. – Вся в мать.

Ева визжит, с отчаянием глядя на пустые открытые кабинки. Она чувствует, как его клыки прикасаются к коже, протыкают ее шею, и сопротивляется каждым атомом своего существа, чтобы не повторить участь матери.