Уилл долетел от Бишопторпа до Тирска меньше чем за минуту, да и отыскать кинотеатр в таком безжизненном и маленьком захолустье не составило труда.

Он приземлился на верхнюю ступеньку и вошел внутрь, намереваясь сразу отправиться в зрительный зал, но тут почуял запах крови Хелен, и этот запах повел его к туалетам.

И там его поджидал худший из кошмаров. Та идеальная мечта, прекрасный сон о ночи 1992 года, лучшей и чистейшей из ночей за всю его жизнь, растекался среди осколков по грязному туалетному полу. И это было невыносимо. Он постоял там минутку, глядя на торчащие из крови Хелен осколки и пытаясь осмыслить зрелище.

А потом вошла девушка. Та, Коупленд. Очень похожая на свою покойную мать, с тем же испугом в глазах.

Он схватил ее, потому что не видел причин не схватить. И сейчас, прямо сейчас, вгрызаясь в нее, он продолжает смотреть на пол, по которому растекается кровь, и только потом закрывает глаза.

Он плывет по озеру крови – на этот раз без лодки. Просто барахтается в воде.

В крови.

И высасывая из нее жизнь, он снова вынужден признать ту страшную правду. Ту самую, которую осознал в последний вечер у Исобель в «Черном нарциссе».

Этого недостаточно.

Этого даже приблизительно недостаточно.

А недостаточно лишь потому, что она – не Хелен.

Еще сильнее смущает то, что Ева на вкус – почти как ее мать, и когда он пил Тесс, она нравилась ему так сильно, что он даже не думал о той, о которой думает сейчас.

Нет.

Этот вкус мне не нравится.

Мне нравится только вкус Хелен.

Едва эта мысль укрепляется в его сознании, кровь, стекающая в его горло, начинает казаться все более и более отвратительной. Он представляет, как выныривает на поверхность озера, глотая воздух.

И осознает, что отпускает Еву, которая еще жива.

Плевать, думает он с чистым детским упорством.

Он не хочет ее крови.

Ему нужна кровь Хелен.

Ева еще не умерла, но скоро, скоро. Он видит, как она зажимает рану на шее, как кровь хлещет сквозь ее пальцы на футболку, и ощущает совершенно незнакомую пустоту. Он переводит взгляд на пол и понимает, что бутылка – это он сам, и что из него вытекло все, что было для него важно.

Ева лежит на кафельном полу, истощенная, с полными страха глазами.

Сколько же всего отображается на лицах бескровных! Сколько бессмысленных сигналов, призванных вызвать – что? Раскаяние? Стыд? Жалость?

Жалость.

Он никого не жалел с тех пор, как с еще тремя паломниками отправился на Ибицу проститься с умирающим в своей пещере лордом Байроном. Старый поэт выглядел очень древним, бледным, хрупким, казался призраком самого себя; он лежал в лодке со свечой в руках. И даже тогда – жалость ли Уилл испытывал или просто страх за собственную судьбу?

Нет, думает он.

Жалость ослабляет. Она, подобно гравитации, нужна только для того, чтобы удерживать бескровных на земле, на своих местах.