Роуэн и Ева сидят в Тирске в кинотеатре, в десяти километрах от дома. У Роуэна в рюкзаке – бутылка с кровью. Но он пока из нее не пил. Он чуть не приложился к ней на автобусной остановке, снова увидев граффити «РОУЭН РЭДЛИ – УРОД» (такая же надпись, как на здании бывшей почты, сделанная рукой Тоби – хотя тут он постарался основательнее, отрисовав объемные угловатые буквы). Но тут как раз пришла Ева и приехал автобус. Так что он сидел и молчал – с мыслями о том, кто его настоящий отец, и с плещущейся внутри себя материнской ложью.

Фильм он не видит. Переполняясь счастьем, он смотрит только на Еву и на ее кожу, которую дикие взрывы на экране покрывают желтыми, оранжевыми и красными бликами.

Он смотрит – и откровения из письма матери отступают, остается только облик и запах Евы. Он не сводит глаз с темной полоски тени под сухожилием на шее, и представляет себе вкус того, что под ней струится.

Он наклоняется ближе, ближе, его зубы удлиняются, он закрывает глаза, готовясь впиться в ее кожу. Она видит его движение и улыбается, протягивая ему ведерко с попкорном.

– Спасибо, не хочу, – говорит он, прикрывая рот ладонью.

Он встает, собираясь выйти.

– Роуэн?

– Я в туалет, – он торопливо пробирается мимо пустых сидений в ряду.

Прямо сейчас он понимает, что больше никогда не должен с ней встречаться. Он подобрался так близко. Он почти потерял контроль.

Я монстр. Я монстр и отпрыск монстра.

Надо утолить эту настойчивую жажду.

Вбежав в мужской туалет, Роуэн достает бутылку и вынимает пробку. Запахи застарелой мочи тут же исчезают, и он погружается в чистое наслаждение.

Аромат кажется совершенно экзотическим и притом знакомым, но он никак не может понять, откуда его знает. Он делает глоток. Закрыв глаза, экстатически упивается вкусом. Все чудеса мира поют у него на языке. И снова приходит странное ощущение узнавания, как будто он вернулся в старый дом, о котором давно забыл.

И только когда он отнимает бутылку от губ, чтобы отдышаться и вытереть рот, ему приходит в голову рассмотреть этикетку. Вместо имени Уилл от руки написал «ВЕЧНАЯ – 1992».

До него доходит.

Вечная.

И год его рождения.

Она – у него во рту, у него в горле.

Бутылка трясется в его руках неизбежным отголоском землетрясения, вызванного бушующим в нем ужасом и гневом.

Он швыряет бутылку в стену, кровь стекает по керамической плитке и расплывается лужей на полу. Лужа алым языком тянется к его ногам.

Он обходит ее, не касаясь, раздавливая подошвой осколок стекла, и спешит к выходу. В фойе пусто – только кассир за стойкой, он читает газету и жует жвачку.

Кассир смотрит с подозрением. Видимо, он слышал, как разбилась бутылка. Однако возвращается к чтению – или только делает вид, – краем глаза поглядывая на Роуэна.

Роуэн выходит на лестницу у входа, глубоко и медленно дышит. Холодает. Воздух сух. Вокруг стоит такая абсолютная всепоглощающая тишина, которую немедленно хочется нарушить, поэтому он просто кричит, задрав голову к небу.

Неполный лунный диск прячется за прозрачным облачком.

Звезды мерцают, передавая сигналы из прошлых тысячелетий.

Прокричавшись, он сбегает по ступеням и несется по улице.

Быстрее, быстрее, быстрее, пока бег не становится чем-то иным, а земля и все остальное не уходят из-под ног.