Лорна Фелт чувствует, как жесткая щетина на лице мужа трется о внутреннюю поверхность ее бедра и удивляется, что это на него нашло.

Они лежат под тантрической диаграммой правой ноги, под розово-желтыми линиями и символами просветления.

Под маленькой раковиной и лотосом.

Они лежат обнаженные, в постели, и Лорна млеет от удовольствия, пока Марк лижет, целует и покусывает ее так, как никогда не лизал, не целовал и не покусывал.

Она даже не закрывает глаз, чтобы удостовериться, что это тот самый мужчина, который в постели обычно разговаривает только о просроченной жильцами арендной плате.

Он возвышается над ней. Они целуются жестко, по-звериному, так, как люди, вероятно, целовались тысячелетия назад, до изобретения имен, одежды и дезодоранта.

Она вдруг чувствует себя нужной, желанной, и с каждым его движением в ней теплой патокой разливается наслаждение. Она хватается за это чувство – и за своего мужа – с жадным отчаянием, вонзаясь пальцами ему в спину и вжимаясь в его соленую от пота кожу, как в камни среди бушующего моря.

Она снова и снова шепчет его имя, а он – ее. А потом все слова иссякают, и она обвивает его ногами, и они перестают быть Марком, Лорной, Фелтами, и превращаются во что-то совершенно иное, чистое и вечное, как сама ночь.