Обезвоживание – один их самых частых симптомов у Роуэна, и прямо сейчас он страдает именно от него, хотя перед сном выхлебал целый пакет яблочно-бузинного сока. Во рту пересохло. В горле липко. Язык – как ком окаменевшей глины. И глотать неудобно.

Когда родители начали ругаться, он закинулся остатками «ночной няни», но ни жажда не прошла, ни сон не пришел. Так что он спускается в кухню налить себе воды.

Из прихожей он видит открытые двери патио – и в одной пижаме выходит на улицу. Ночь теплая, наверх ему не хочется – все равно родители еще ссорятся. Ему хочется с кем-то поговорить, разгрузить голову, пусть даже и с Уиллом.

– А чем ты занимаешься? – интересуется Роуэн, когда диалог более-менее входит в свое русло. – В смысле, у тебя есть работа?

– Я профессор. Специализируюсь на литературе эпохи романтизма. В основном на поэтах-вампирах. Хотя и Вордсвортом пришлось заниматься.

Роуэн впечатлен.

– В каком универе работаешь?

– Да в каком только не работал. Кембридж. Лондон. Эдинбург. За границей тоже бывал. Год преподавал в Валенсии. В итоге остановился на Манчестере. Там безопасно. Для вампиров, разумеется. Там что-то вроде сети поддержки.

– Сейчас еще преподаешь?

Уилл качает головой. Его взгляд грустнеет.

– Смешал работу с развлечениями. Перешел границы допустимого со студенткой. Точнее, с аспиранткой. А она была замужем. Тесс – так ее звали. Ну и слишком далеко зашел. В универе правду так и не узнали, но я все равно решил уволиться два года назад. Месяц провел в Сибири, прочищал мозги.

– В Сибири?

– На Декабрьском фестивале. Большое кровавое мероприятие для представителей искусства.

– А, ну да.

Они смотрят на темную воду пруда, а где-то над головой слышатся сердитые голоса. Уилл показывает на небо, словно перебранка идет среди далеких богов.

– Они всегда так? Или это специально для меня?

Роуэн отвечает, что редко.

– Обычно сдерживаются.

– Ох уж этот брак… – Уилл оставляет слово висеть в воздухе, а сам с наслаждением отпивает из бутылки. – Говорят, если любовь – это вино, то брак – это уксус. Точнее, это я так говорю. Хотя я не большой ценитель вин, – он рассматривает Роуэна. – У тебя девушка-то есть?

Роуэн думает о Еве и не может скрыть боли в голосе:

– Нет.

– Безобразие.

Роуэн пьет воду, решаясь выдать неприглядную правду:

– Девушки меня не любят, если честно. Я у них не котируюсь. Бледный, вечно уставший чувак с сыпью.

Он вспоминает, как Ева сказала ему, что он бормотал во сне ее имя, и совсем сникает.

– Тяжеловато вам, ребятки, да? – говорит Уилл с интонацией, которую Роуэн принимает за сочувствие.

– У Клары вроде дела получше, чем у меня.

Уилл тяжело вздыхает.

– Школа – это точно жесть.

Он продолжает прихлебывать кровь, черную в ночном освещении, и Роуэн никак не может перестать к нему присматриваться. Он за этим к нам приехал? За кровью? Он пытается отогнать эту мысль и поэтому продолжает болтать. Он рассказывает Уиллу, что на самом деле в школе не так уж и плохо – то есть врет, – и что он может уйти оттуда хоть сейчас, но намерен закончить базовый курс – английский, немецкий, историю – и поступить в универ.

– По специальности?..

– Английская литература.

Уилл ласково ему улыбается.

– Я учился в Кембридже. Там ужасно.

Он рассказывает Роуэну о своем недолгом членстве в Клубе полночных велосипедистов, весьма тошнотном сообществе вечно ржущих кровососов в пижонских шарфах, которые на регулярных собраниях слушали всякую психоделическую заумь, обсуждали поэзию битников, цитировали «Монти Пайтон» и пили кровь друг друга.

Может, он и не плохой человек, думает Роуэн. Может, он убивает только тех, кто этого заслуживает.

На секунду дядя отвлекается на что-то в дальнем углу сада. Роуэн смотрит туда же, в сторону сарая, но ничего не видит.

Что бы там ни было, Уилл не особо напрягается. Он продолжает свой монолог тоном нестареющего всезнайки.

– Отличаться от всех – дело трудное. Людей это пугает. Но преодолеть можно что угодно, – он подливает крови себе в бокал. – Взять того же Байрона.

Роуэн гадает, не нарочно ли дядя забрасывает наживку в виде Байрона, но не припоминает, чтобы признавался при нем в своей любви к этому поэту.

– Байрон? – переспрашивает он. – Тебе нравится Байрон?

Уилл смотрит на него так, будто речь идет о чем-то само собой разумеющемся.

– Лучший поэт всех времен. Первая в мире настоящая звезда. Безумный, плохой, опасный. Его боготворили мужчины и вожделели женщины всего мира. Неплохое достижение для косолапого лупоглазого коротышки.

– Точно, – невольно улыбаясь, соглашается Роуэн. – Не поспорить.

– Естественно, в школе его донимали по полной. И только когда его в восемнадцать лет обратил один флорентийский вампир в каким-то борделе, он развернулся во всей красе, – Уилл опускает взгляд к бутылке, показывает Роуэну этикетку. – «Что в нашей жизни лучше опьяненья?» [20] Байрону понравилась бы «Исобель».

Роуэн смотрит на бутылку и чувствует, что его сопротивление слабеет. Он никак не может вспомнить, почему так важно не сдаваться. В конце концов, он и так вампир – хоть пьет кровь, хоть нет. И Клара совершила убийство тоже не потому, что пила вампирскую кровь. Как раз наоборот. Может, если бы она употребляла ее понемногу, то ничего бы и не случилось.

Уилл смотрит на него. Пришло время разыграть козырь.

– Если хочешь полетать, – говорит он, – она тебе поможет. Если в школе есть девушка, какая-то особая для тебя девушка, – просто попробуй «Исобель» и посмотри, что будет дальше.

Роуэн вспоминает Еву. И как приятно было сидеть рядом с ней на скамейке. И если она узнает, что она вампир, то пусть бы он был уверенным в себе и привлекательным вампиром:

– Я даже не знаю… Я не…

– Да перестань, – соблазняет его Уилл с дьявольским изяществом. – Не спеши отрицать то, чего не пробовал. Возьми ее с собой – не обязательно пить прямо сейчас.

В это время голоса наверху становятся громче, особенно хорошо слышно Питера:

– И что это, по-твоему, значит?

Затем доносится голос матери:

– Ты сам прекрасно знаешь, что это значит!

Роуэн протягивает руку и берет бутылку, стараясь не думать.

В глазах Уилла мелькает гордость.

– Здесь целый мир. Он весь твой.

Роуэн кивает, встает – почему-то нервно и неуклюже.

– Ладно. Я возьму и… ну, подумаю.

– Доброй ночи, Роуэн.

– Ага, и тебе.