Питер лежит в постели и не может отогнать от себя мысль об этом.

О безответственном и свободном употреблении крови.

На надо врать, не надо красть, не надо убивать, чтобы получить новую порцию. Можно просто метнуться в Манчестер, купить, выпить и быть счастливым, если счастье – подходящее определение.

Как все изменилось. Все стало гораздо проще. Плюс это общество, о котором говорит Уилл, и список неприкосновенных для полиции персон…

Питер лежит, думает и удивляется, как при всем происходящем Хелен может спокойно читать на ночь. Ну ладно, допустим, она ни разу не перевернула страницу с тех пор, как открыла книгу, то есть вряд ли она на самом деле читает, но все равно – она сидит с каким-то унылым пресным чтивом, которое неплохо бы осилить к следующему собранию книжного клуба, и пытается читать. А в данном случае это почти то же самое.

Он смотрит на обложку. Модный исторический роман «Когда споет последний воробей». Название Питеру ни о чем не говорит. Он ни разу в жизни не слышал птичьего пения.

Интересно, думает он, это так важно для нее? Жить дальше, как будто ничего не случилось: заниматься воскресными обедами, книжным клубом, сортировать мусор, устраивать совместные завтраки и варить кофе. Как она это делает в условиях стресса, гудящего как трансформаторная будка под напряжением?

Да, она сглаживает углы – но если они торчат во все стороны огромными пиками, то какой в этом смысл? Загадка. Как и ее уступка по поводу Уилла. «Он останется до завтра». С чего вдруг? В нем вскипает гнев, но он и сам не знает, на что этот гнев направлен и почему его все так бесит.

Он решает поделиться мыслями – здесь, в стенах супружеской спальни, – но совершает ошибку.

– Ночной клуб? – уточняет Хелен. – Ночной клуб?

Он кажется сам себе голым и жалким – но также чувствует облегчение, разговаривая с женой начистоту.

– Да, – как можно аккуратнее продолжает он. – Уилл говорит, все прямо там продается. Может, это было бы полезно – ну, нам.

О нет, думает он, я слишком далеко зашел.

Она сжимает челюсти.

Ее ноздри раздуваются.

– В каком смысле – полезно? Полезно для чего?

Обратной дороги нет.

– Для нас. Для нас с тобой.

– А с нами все в порядке.

Интересно, неужели она всерьез так считает?

– Да что ты? И с каких пор это правда?

Хелен убирает свою книжку про воробья, устраивается поудобнее на подушке и выключает светильник. Он даже в темноте чувствует, как от нее чуть ли не бьет током.

– Слушай, – говорит она не терпящим возражений тоном. – Я не собираюсь жертвовать отдыхом ради обсуждения твоего кризиса среднего возраста. Ночной клуб, подумать только!

– Мы хоть иногда могли бы угощать друг друга своей кровью. Когда мы это в последний раз делали? В Тоскане? В Дордони? В Рождество, когда ездили к твоей маме? В каком веке?

Сердце у него колотится, он сам удивлен тому, насколько зло ей это выговаривает. И как всегда, только вредит сам себе.

– Угощать кровью? – Хелен резко дергает одеяло на себя. – Ты только об этом и думаешь?

– Да! И очень часто! – он отвечает слишком поспешно, и теперь вынужден взглянуть правде в глаза. Он еще раз повторяет свое печальное признание: – Да. Думаю.

Хелен не хочет ссориться с Питером.

Во-первых, у нее на это нет сил. А еще она представляет, как дети сейчас лежат в своих комнатах и слышат каждое их слово. И Уилл слышит. Если он до сих пор сидит в патио, то тоже слушает и, несомненно, наслаждается.

Она шикает на мужа, но тот, похоже, оглох. Он продолжает психовать, она тоже заводится, и все это – как, впрочем, и остальные события нынешних выходных – совершенно невозможно контролировать.

Так что она лежит, злится на себя и на Питера, а он продолжает сыпать соль на рану их брака.

– Я не понимаю, – говорит он. – Правда, в чем проблема? Мы не пьем кровь друг друга. Это было так классно. Ты была такая классная. А теперь мы вообще ничего не делаем вместе – разве что ходим по театрам и смотрим спектакли, которые непонятно чем заканчиваются. Но Хелен, мы-то оба здесь! Мы сами – настоящий спектакль!

Она не знает, что ответить, кроме как сослаться на ужасную головную боль. После такого ответа муж выходит на новый круг возмущения:

– Голова болит! – выкрикивает он. – Знаешь, у меня она тоже болит. У нас у всех болит голова. Нас всех тошнит. У нас слабость и сонливость. Суставы ноют и стареют. И мы не видим смысла вставать по утрам. И у нас есть лекарство, которое всем нам поможет, но принимать его почему-то запрещено!

– Ну и прими! – рявкает она. – Прими! Вали к своему брату и живи с ним в его драном трейлере! И Лорну с собой забери!

– Лорну? Лорну Фелт, что ли? Она-то тут при чем?

Хелен не верит его притворному недоумению, но громкость снижает.

– Ой, Питер, перестань, ты же все время с ней заигрываешь. Смотреть противно.

Она моментально составляет в уме список, на случай если ему нужны будут факты:

В пятницу за ужином.

В очереди в кулинарию.

На каждом родительском собрании.

На барбекю летом.

– Хелен, ну это же просто смешно. Лорна! – а дальше он ожидаемо поддевает ее: – И вообще, какая тебе разница?

Она слышит, как где-то в доме скрипит половица. Спустя секунду на этаже раздаются шаги их сына.

– Питер, уже поздно, – шепчет она. – Давай спать!

Но его понесло. Он вообще ее не слышит. Он все вещает и вещает, причем так, что каждое слово отдается во всех уголках дома.

– Нет, ну правда! – распаляется он. – Зачем нам вообще быть вместе при таком раскладе? Сама подумай. Дети уедут учиться, и мы останемся совсем одни, запертые в нашей бескровной имитации брака, как в ловушке.

Она не знает, плакать или смеяться. В любом случае остановиться она уже не сможет.

Запертые?

В нашей – как он там сказал?

– Ты ничего не понимаешь, Питер! Вообще ничего!

Здесь, в маленьком уютном гнезде, свитом из одеяла, она вдруг ощущает, как ее неуправляемое «я» горячо истосковалось по однажды испытанному чувству – когда она забыла и обо всех проблемах, и об умирающем отце, и о свадьбе, которой не факт что ждала. Потому что в тот миг она сама себе создала другую проблему – похлеще прежних – где-то в глубине старого трейлера. Хотя в тот момент это не казалось проблемой. Тогда это было похоже на любовь, причем ее было столько, что можно было окунуться в это чувство с головой и смыть с себя все остальное, а затем вынырнуть в чистую успокаивающую тьму, где можно существовать спокойно и свободно, как во сне.

И самое ужасное, что этот сон сейчас сидит там, снаружи, в патио, пьет кровь и ждет, что она передумает.

– Да неужели? – говорит Питер откуда-то из глубины постели. – Я не понимаю? Это ты у нас тут снова выиграла? В соревновании «У кого ловушка крепче»?

Она высовывается из-под одеяла.

– Ты ведешь себя, как ребенок! – да, она осознает, насколько иронично это звучит, потому что она сама точно такой же ребенок, и из них никогда не получится нормальных взрослых.

Взрослость всегда будет образом, маской, которую они надевают, как броню, на свои ненасытные детские души.

– Черт возьми, – медленно произносит Питер. – Я просто хочу быть собой. Неужели это преступление?

– Да. Еще какое.

Он стонет:

– И как же мне тогда жить, если при этом не быть собой?

– Я не знаю, – честно отвечает она. – Правда, не знаю.