Первое, что сделала Ксения, – это протянула дяде Васе конверт с деньгами. Водитель открыл его, достал доллары и не спеша, еле шевеля губами, пересчитал их. Отвернулся, так же не спеша и не стесняясь Ксюши, засунул конверт себе в трусы. Потом скептически оглядел молодую женщину и, насупившись, сказал:

– Погодь…

Потом достал из бардачка пластиковую бутылку с водой и сунул ей в руку.

– Умойся, – тихо, но настойчиво сказал дядька, закашлявшись, – глаза чтоб чистые… и губы.

Возражать пассажирка не стала, сразу вспомнив, во что вынуждена была одеться, слова Ольги про «майданутых» и трусы с бантиком. Вытерев мокрое лицо носовым платком, она повернулась к дяде Васе и спросила с заметной досадой в голосе:

– Теперь-то можем ехать?

– Теперь более-менее… садись, – буркнул дядька и чуть слышно, отвернувшись, добавил: – Всё одно красивая, зараза…

Ксения, знавшая Донецк очень хорошо, не успевала понимать и догадываться, куда и в какую сторону её вёз дядя Вася. Только-только начало светать, но фары и даже габариты мужик не включал. Шли, как говорится, по приборам. Она попробовала спросить, но получила ответ, из которого ничего так и не поняла:

– Комендантский час, патрули, блокпосты, вопросы… Оно нам надо?

– Нет, – на всякий случай ответила Ксения.

– Вот и молчи, – спокойно ответил дядька, дёргая за рычаг переключения скоростей.

На фоне светлеющего неба были видны огромные серые трубы. Дорога была усыпана колотым кирпичом и тускло поблёскивала от осколков битого стекла. Несколько раз пересекали железнодорожное полотно, отчего пожилую машину дяди Васи корёжило и плющило так, что казалось, будто её, бедолагу, пытали. Один раз даже Ксения подумала, что они заплутали, так похожи были пейзажи за окном. Но потом поняла, что машина петляет между одинаковыми производственными корпусами какого-то огромного неработающего завода. Разница между похожими строениями была только в степени их разрушения. Наконец выехали на какую-то просёлочную дорогу. Бесконечный шум и скрежет из-под колёс постепенно стал уменьшаться. Дядя Вася сунул в рот очередную сигарету и заговорил, подкашливая:

– Ты документы с собой взяла?

– Да, паспорт, – кивнула Ксюша.

– Русский значит… спрячь. Спрячь подальше. Поняла? Будешь показывать его только тем, кому можно. А кому можно, я скажу. Фамилия твоя какая?

– По мужу или девичья?

– Давай по мужу.

– По мужу Глухова, но я уже четвёртый год в разводе, – уточнила Ксюша.

– А по мамке с папкой? – ухмыльнулся дядя Вася.

– Девичья – Бондаренко, – не понимая к чему эти вопросы, ответила Ксения.

– Вот и побудь опять Бондаренко. А теперь слушай, какую я тебе легенду придумал. Вернее, не я, а… неважно. Живёшь в Червоном. Ты ездила в город за лекарствами для матери.

Поняла? Ты же лекарства везёшь? Вот… Я – твой родственник. Ты меня попросила в Червоное отвезти к больной маме. Что тут «серая зона», мы не знали. Дурнями прикинемся. Так будешь рассказывать всем, кто нас остановит. И нашим, и этим… – перекрикивая завывания двигателя «пятёрки», объяснял дядя Вася.

– А как я узнаю, где свои, а где… эти? – поинтересовалась женщина.

– Какая разница тебе? Я ж и говорю, что рассказывать будешь всем одинаково. Поняла?

– Поняла, – ответила Ксюша и улыбнулась. Ей почему-то казалось всё это каким-то неправдоподобным приключением. Как будто всё, что с ней сейчас происходит, не совсем правда. Понарошку как-то… Даже настроение поднялось.

– А мне Бондаренко больше нравится, чем Глухова, – ни с того ни с сего объявил дядька.

– И мне, – рассмеялась в ответ разведённая барышня с ребёнком.

Первый час пути проехали без видимых проблем. Правда, один раз дядя Вася останавливался, выходил из машины, придирчиво осматривал и шатал правое переднее колесо. Но подвеска «чуда» советского автопрома оказалась в относительном порядке. Ксюша почувствовала, как потихоньку спадает внутреннее напряжение, исчез тремор в руках, перестали «суетиться» ноги. Она уже начала прокручивать у себя в голове сценарий разговора с мамой. Нужно было быстро диагностировать её физическое состояние. Правильно определиться с дозами лекарств и сделать необходимые инъекции. А главное – подыскать убедительные слова, чтобы по максимуму сократить время сборов и не нервировать лишний раз дядю Васю.

Всё произошло неожиданно. Какой-то скрюченный человеческий силуэт на дороге они увидели практически одновременно. Дядя Вася ударил по тормозам, поднимая тучу рыжей пыли. «Жигулёнок» резко клюнул носом и остановился. Пыль попутным ветром понесло вперёд, накрывая стоящего на одном колене человека с автоматом в руках. Прозвучала короткая автоматная очередь и пули, с противным звуком ввинчиваясь в оранжевую пыльную завесу, пролетели совсем рядом с крышей «пятёрочки».

– Стоять, суки! Усих постреляю! – с каким-то решительным надрывом прозвучал резкий мальчишеский голос.

– Не стреляй, хлопчик! Мы свои! – крикнул дядя Вася в открытое окно, правой рукой со всей силы пригибая голову Ксении к панели приборов.

– Стоять, кажу… Лежать всим! – орал по-прежнему невидимый в пыльной завесе боец.

– Так стоять, чи лежать? – с раздражением крикнул ему дядя Вася, нащупывая под своим креслом тяжёлую монтировку.

– Колька, ты чего там пуляешь? – раздался недовольный, хрипловатый спросонья, мужской голос из лесопосадки.

– Дядя Вова, я тут спиймав! – радостно заголосил парнишка, тыкая стволом автомата в сторону машины.

– Володя! – крикнул в окно дядя Вася. – Да выходи ты уже. Поговорить надо. Замордовал нас тут твой пацанчик.

Из-за густого куста шиповника на дорогу, опасливо озираясь, вышел высокий худой мужик средних лет. Одет он был в старенькую, ещё советскую «афганку». А чуть выше козырька фуражки алела звёздочка с серпом и молотом.

«Свои», – одновременно поняли оба нарушителя. Дядя Вася легонько задвинул монтировку опять под кресло и, показывая в открытое окно пустые руки, вышел из машины. «Свои» невольно сделали по два шага назад, а «дядя Вова» решительно передёрнул затвор своего АКМа. Так… на всякий случай.

– Мужики, я сейчас вам всё… – начал было миролюбивым тоном дядя Вася.

– Товарищи военные! – послышался вдруг сзади плаксивый Ксюшин голос. – Пустите нас, будь ласка. У мэнэ мамка в Червоном помирае. Я перед дядечкой на колинах стояла, шоб вин мэнэ до дому довиз. Я лекарства ей везу. Помрёт мамка – повишусь! Ей Боже, повишусь! – навзрыд заголосила молодая женщина.

– Да тихо ты, дурында, разнылась. А ты знаешь, что в Червоном уже «добробатовцы» стоят? Едет она мамку спасать… Вы ещё попробуйте туда доехать, – уже миролюбивым тоном закончил ополченец Володя, забрасывая за спину автомат.

– Как «добробатовцы»? – опешил от услышанного дядя Вася. – Там же «серая зона».

– Была! Зашли, суки, по-тихому. Говорят, луцкие хлопцы. Да опусти ты свою дудоргу, Мыкола! – махнул рукой на своего напарника, Володя. – Езжайте. Сейчас прямо, а потом между сухих ставков по дамбам… Може, повезёт.

– Я знаю, сынок, знаю, – махнул рукой дядя Вася, подталкивая к машине Ксюшу. Хотелось как можно быстрей убраться с этого открытого, простреливаемого с западного направления участка. Но он вернулся… Вернулся с поллитровкой самогона.

– Только ночью не спите, – как-то грустно произнёс дядя Вася, отдавая бутылку Володе.

Когда машина уже тронулась, Володя неожиданно махнул рукой, опять перекрыв им дорогу, и спросил у Ксении, прищурившись:

– В Червоном средняя школа есть. Не помнишь, на какой улице находится?

– На Первомайской. Я там десять лет проучилась, – улыбнулась бойцу Ксюша.

– Счастливого пути. По дамбам… и не сворачивайте.

Но последней фразы сидящие в машине уже не слышали. Их старенькая «пятёрка», цокая изношенными клапанами, уносила их в сторону сухих ставков.

* * *

«Мама мне потом рассказывала, что по дороге они с дядей Васей попали под миномётный обстрел. Но укропы стреляли не по ним, а по разведчикам ДНР. Они увидели, что бандеровцы убили наших разведчиков, но один был тяжело ранен. Моя мама – врач, и она прямо на дороге сделала бойцу операцию и спасла ему жизнь. Раненого разведчика они на машине привезли в деревню Червоное к бабушке и лечили его там. Звали этого разведчика из батальона “Спарта” Сергей. “Нацики” хотели забрать его в тюрьму и пытать его там. Но мама с бабушкой обманули укропов. Они сказали, что Сергей – это мамин муж».

– Прямо сюжетную линию выдерживает твой Глухов. Никто ему писать не помогал? – не отрываясь от текста, спросила Вероника Ильинична.

– Не думаю… – глубоко вздохнув, ответила Зоя Петровна, прислонив горячий лоб к холодному стеклу окна.

* * *

До Червоного оставалась пара километров. Ксюша начала узнавать родные с детства места, а у дяди Васи были другие радости. Ну как же… Движение по графику. Была одна остановка, но и то недолгая. Девка, молодец, вовремя слезу пустила. Если так дальше пойдёт, обедать уже будем дома. А уж дядя Вася знает, что на обед сегодня его Нина Ивановна приготовила. Голубцы! Да и бутылочку первоклассной самогонки он не последнюю отдал.

Всё случилось мгновенно. Метрах в двадцати по ходу их движения просёлочная дорога неожиданно вдруг как бы поднялась на дыбы и понеслась им навстречу. Оглушительный звук взрыва, опережая огромные комья земли, чуть не вдавил лобовое стекло машины в салон. Дядя Вася инстинктивно крутанул рулевое колесо вправо, и машина, загребая задними колёсами дорожную пыль, выскочила на обочину и со всего маху влетела в огромный корявый куст ольшаника. За первым разрывом последовал второй, третий…

Ксюше казалось, что всё это время она очень громко кричала. Но когда грохот падающих на крышу машины комьев земли и веток, срубленных осколками, прекратился, молодая женщина поняла, что она молчит с широко открытым ртом. Просто воздух в лёгких закончился… От сковавшего всё её тело ужаса она забыла, что надо дышать. Дядя Вася резко дёрнул её за плечо, приводя туловище женщины в вертикальное положение. Но Ксения упрямо молчала, и только белки её глаз начали заметно наливаться кровью. Тогда дядька, размахнувшись, влепил Ксении пощёчину и что есть мочи заорал на ухо, тормоша её за плечи:

– А ну-ка дыши! Дыши, зараза ты чёртова! Вот же связался, мать твою!

Ксения всё это слышала… и даже как-то обидно стало. «А с виду добрый такой дядька. За что он так со мной?» Обиделась, глубоко вздохнула, чтобы что-то сказать этому старому грубияну и… задышала. Задышала глубоко, шумно и жадно. А потом расплакалась…

– Ну, вот… ну вот, а то взяла манеру не дышать. Фу, аж сердце зашлось. Лучше уж плачь. А то молчит… зенки таращит. Ты что, больная? – заглядывая в глаза Ксюше, участливо спросил дядя Вася.

– Нет. Это спазм… трахеи… на нервной почве. Спасибо вам, – тихо всхлипывая, ответила Ксения, держась за мгновенно опухшую покрасневшую щёку. Доктор Глухова понимала, что дядька просто взял за шкирку и вытащил её из небытия на свет Божий.

– Ну ладно. Тогда извиняй, что я тебя так. Знаю, тяжёлая у меня «лопата», – усмехнулся мужчина, прислушиваясь. – Вроде перестали накидывать. Слышишь что-нибудь?

– Нет. Не слышу и не вижу, – ответила «временная Бондаренко», всматриваясь в окно.

Но в окнах со всех сторон были видны только поломанные ветки и сбитые листья молодого куста ольшаника. Чтобы открыть двери, и речи не было, засели конкретно. Дядя Вася провернул ключ зажигания, двигатель на удивление завёлся с полуоборота и ровненько так заработал, послушно реагируя на нажатие на педаль «газа».

– Вот раньше делали! Ласточка… – похлопав по выцветшей торпеде чёрной от загара рукой, с восторгом сказал владелец ВАЗ-2105 производства СССР.

А дальше были задняя передача и:

– Давай, сука! Да что ты… Да что ты мне нервы треплешь, собака хромая! Пошла… пошла, бл…ть… ещё чуть… ещё… Ай, молодец! Ай, красота моя!

«Жулька», немного покапризничав, зацепилась наконец ведущими колёсами за твёрдую землю и выползла, обдирая краску кузова о срубленные осколками ветки, обратно на дорогу. Дядя Вася, ещё раз благодарно погладив свою кормилицу по шершавой панели, вышел из машины осмотреться. Впереди были видны три неглубокие и одна глубокая воронки. Ксюша тоже вышла из машины и пошла вслед за водителем.

– Мины. Одна сто двадцатая и три восьмидесятки, – объявил дядя Вася непонятную для Ксюши информацию. – Но стреляли не по нам. Явно не по нам.

– Странно. А по кому? – тихо подкашливая и делая на ходу себе массаж гортани, спросила Ксения.

– По ним, – мрачно ответил мужчина, кивнув в сторону обочины.

Там в неестественных позах лежали трое мужчин в камуфляжной форме. Подошли ближе. Голова и грудь первого были изуродованы крупными осколками и представляли из себя кровавое месиво. Мёртв. У второго были перебиты ноги выше колен и, как топором, отрублена левая рука выше локтя.

Дорожная пыль под бойцом была пропитана алой кровью, которая практически уже не пульсировала из перебитых артерий. На вид мужчине было явно за пятьдесят. Морщинистое лицо, густая седая борода. Он, не моргая, смотрел в небо, шевелил пальцами правой руки, собирая землю, и повторял одно и то же слово:

– Серё… Серёга…

Ксюша встала на колени и склонилась к нему, осторожно приподняв голову, но взгляд мужчины потух, пальцы перестали дёргаться, а из горла вырвался последний тяжёлый стон. Девушка положила на лицо умершего свою ладонь и закрыла веки.

– Ты смотри… не боишься, – удивился дядя Вася.

– Я – врач, – коротко ответила Ксения.

– А этот, кажись, живой! – крикнул водитель, показывая на третьего бойца.

Дальше всех от воронок, за упавшим старым деревянным электрическим столбом, на правом боку лежал третий боец. Одет он был так же, как и все, в камуфляжную парку российского образца. Бронежилет и разгрузка вместе с запасными рожками от «калаша» были прямо-таки нашпигованы мелкими осколками от мин, а на груди расплывалось яркое пятно крови. Ксюша и дядя Вася подбежали к нему, когда он ещё был в сознании. Молодой мужчина, увидев их, зашарил руками по сторонам, пытаясь найти своё оружие. Даже попытался приподняться на локтях, но, резко вскрикнув от боли, упал на спину и потерял сознание.

– Нужно снять всё это, – показывая на бронежилет и разгрузку, занервничала Ксюша. – Мне нужно посмотреть, что там у него.

Дядя Вася полез себе под ветровку и достал из ножен охотничий нож довольно внушительных размеров. И пока женщина бегала в машину за рюкзаком с медикаментами, быстро и ловко освободил раненого от лишней теперь уже амуниции. То, что они увидели сначала, как-то даже ошеломило. Под бронником из грудины раненого сантиметра на три торчал ребристый осколок мины, вокруг которого расплывалось пятно крови.

– Дядя Вася, мне нужно добраться до раны… режьте, – уже почти приказным тоном велела Ксюша.

Через минуту прямо посередине грудины бойца из камуфляжа и тельняшки осторожно был вырезан большой овал. Оценив увиденное, Ксения поняла, что, если не вытащить сейчас осколок, максимум через час парень истечёт кровью и погибнет. И потом, неясно, как глубоко сидит эта железяка. Она осторожно потрогала пальцами кусочек металла. «Не шевелится, гад. Между рёбер засел. Они его дальше и не пустили», – подумала Ксюша и, не оборачиваясь, твёрдо сказала:

– Дядя Вася, дезинфицируйте свой кортик. Будем вытаскивать.

– Самогон подойдёт? Пятьдесят два градуса.

– Давайте. И мне на руки полейте, – сказала Ксения, невольно обратив внимание, как недовольно изменился в лице дядька.

«Эх, мне сюда хотя бы самое элементарное… расширитель или распатор», – пробежала в голове у доктора абсолютно ненужная сейчас мысль. Операция прошла быстро и, как говорят в кино, «в штатном режиме» (почти). Ксюша аккуратно ввела острое лезвие ножа между рёбер рядом с осколком и наклонила его, используя как своеобразный рычаг. Рана заметно расширилась, и из неё начал медленно надуваться кровяной пузырь. Проинструктированный дядя Вася пальцами, пахнущими самогоном, ухватил осколок мины и попробовал вытащить. Осколок не шёл…

– Не идёт, сука… зацепился. Да что ж ты… – нервно прошептал дядя Вася, сдувая с носа каплю пота.

– Ага! Ты мне ещё в рану капни… Чуть-чуть пошатай и тащи. Тащи, чёрт старый! – зло крикнула Ксюша, сверкнув недобрым взглядом на оторопевшего дядьку.

Дядя Вася покраснел лицом, напрягся от навалившейся ответственности и, чуть наклонив липкую и скользкую от крови железку, потянул сильней. То, что они услышали, было похоже на звук ножа, прорезающего крышку банки с тушёнкой. Острый, с зазубринами, похожий на наконечник древнего копья осколок теперь был не опасен.

– Молодец, дядь Вась! – одобрительно улыбнулась Ксюша, накладывая на рану приготовленный ватно-марлевый тампон. – Теперь дави здесь, а я буду перевязывать. Приедем домой, зашью его чем найду. Только бы тряску перенёс. Кстати, а кто они?

– Думаю, разведка новороссов. Похоже, дрон укроповский засёк их передвижение и информацию своим передал, вот их минами и закидали. Вон на рукаве, видишь?

К рукаву раненого был пришит трёхцветный шеврон с красными молниями, а внизу красными нитками надпись: «Спарта». Вместе они осторожно раздели до трусов прооперированного бойца и разбросали искромсанную окровавленную форму по воронкам, деревьям и кустам. Потом дядя Вася отстегнул от разгрузок погибших разведчиков индивидуальные аптечки и высыпал их содержимое в Ксюшин рюкзак. Когда переносили раненого в машину, водитель остановился возле самой большой воронки. Поморщившись, посмотрел вниз, потом зацепил ботинком большой ком земли, что-то присыпая, и уверенно сказал:

– Их четверо было.

– А где тогда четвёртый, – встрепенулась Ксюша, осматриваясь по сторонам.

– Не ищи. Раскидало его… бедолагу. Видно, тяжёлая мина прямо ему под ноги прилетела.

Когда раненого укладывали на заднее сидение, дядя Вася как бы между прочим объявил:

– Ну, что, Ксения. Теперь у тебя есть муж. Что смотришь? А как ты объяснишь появление в доме раненого мужика, если укропы нагрянут? Короче, обстреляли нас неизвестно кто ещё на выезде из промзоны Донецка. Ехали за мамой твоей. Как назовём-то?

– Я поняла. Сергеем назовём. Пожилой мужчина, который умер… перед смертью Серёгу какого-то звал. Дядь Вась, у вас лопата в машине есть? Похоронить мужчин нужно…

– Ну, ты совсем, девка! Если мы через минуту отсюда не уедем, нас самих закапывать будет некому. Сейчас сюда разведка нациков нагрянет, я уже звук движка БТРа слышу. Быстро в машину! – гаркнул дядька, безжалостно хлопнув водительской дверцей кормилицы.

* * *

«Жигулёнок» нырнул на еле заметную дорогу вдоль камыша у старого пересохшего совхозного пруда. Неприметная дорога поросла травой, и это немного успокаивало водителя. Значит, о её существовании знали немногие. Ехали медленно, чтобы окончательно не растрясти раненого «мужа». Они слышали, как совсем недалеко от них, встречным курсом по грунтовке прогромыхал БТР, оставляя за собой плотный шлейф дорожной пыли. Но беглецы смогли увидеть только болтающийся кончик антенны бронетранспортёра над плотной стеной камыша.

– За нами пыли нет. Проскочим, – вжав голову в плечи, злорадно крикнул дядька.

К селу выскочили прямо перед самым дорожным указателем, на котором когда-то чёрным по белому было написано: ЧЕРВОНОЕ. Но кому-то это название не понравилось. Этот «кто-то» старое название небрежно закрасил, а сверху синей краской рукой двоечника написал: ЗЕлЕне.

– Уроды, как и ваш зелёный президент, – тихо прокомментировал дядя Вася.

– После автобусной остановки сразу направо, – подсказывала направление движения Ксюша.

Почти восемь лет её не было в родном селе. Крайний раз они встречались с мамой у Ольги в Донецке два года назад. Проехали памятник освободителям на сельской площади. Его историю Ксения хорошо знала. Лет через десять после Отечественной войны было очень жаркое и сухое лето. Ручьи и небольшие озёра повысыхали, а реки превратились в ручьи. Вот и появился на свет Божий этот «утопленник» – советский танк Т-34 с пробоиной в машинном отделении. Его и поставили на центральной площади села. Чтобы помнили. Здесь общие праздники отмечались, митинги проходили, свадьбы обязательно цветы возлагали. А теперь… гусеницы и корпус были выкрашены в жёлтый цвет, а башня – в голубой. Ну и на кирпичном, облупившемся от времени постаменте появилась надпись корявыми буквами: СЛАВА УКРАИНЕ!

– Уроды – они и есть уроды! – зло прохрипел дядя Вася, почему-то ставя ударение на первой гласной.

Они не ехали, они крались по центральной заасфальтированной дороге, прижимаясь к теневой стороне улицы. Проехали два полностью разрушенных дома. Ксюша с детства знала их хозяев. Ещё один… наполовину сгоревший. Дорогу быстро, не оглядываясь, перебежала рыжая тощая кошка. На обочине ожесточённо рылась в придорожной пыли грязно-белая длинноногая курица. Одна. Объехали раздавленный тяжёлой машиной двухколёсный «взрослый» велосипед. Какое-то тёмное маслянистое пятно на асфальте с роящимися мухами. Кровь? Над ещё одним сгоревшим домом бешено носилась небольшая стайка голубей, шарахаясь от поднимающегося над пепелищем столба серого дыма, не понимая, куда делась их голубятня. Откуда-то с южной окраины послышалась короткая автоматная очередь, взрыв гранаты и опять всё стихло. Попадались и целые домовладения с наглухо заколоченными окнами. И никого. Ни одного человека по пути.

– Дядь Вась, вон к тому зелёному заборчику и под вишней остановитесь. А я ворота открою, – озираясь по сторонам, тихо сказала Ксюша.

Их небольшой домик из красного кирпича с железной оцинкованной крышей был цел. Удивило молчание собаки. Как оказалось, будка Верного была пуста. Только цепь с ошейником валялась рядом. Ксюша открыла деревянные невысокие ворота, и «жулька» осторожно въехала во двор, удачно спрятавшись от чужих глаз сразу за баком с водой для полива.

– Ксюшка, ты, что ли? – услышала молодая женщина родной голос за спиной.

На крыльце дома, держась за косяк открытой двери, стояла её мама. То ли ночная рубашка, то ли старое лёгкое выцветшее платье было надето на ней и болталось на худеньких плечах, как потрёпанный парус на сломанной мачте. «Ходит, значит, всё ещё не так плохо. Вытащу», – промелькнуло в голове у доктора Глуховой. Ксюша быстро подбежала к крыльцу и осторожно обняла маму. Хорошо сложённая, крепкая когда-то шестидесятилетняя деревенская женщина теперь была похожа на худенькую девочку-подростка из неблагополучной семьи.

– Мама, ты голодаешь? – тихо спросила Ксюша, ощупывая острые мамины плечи.

– Ну, что ты такое говоришь, дурочка… Кто в деревне голодает? Давай потом про еду… А это кто? – прижимая к своей груди мокрое от слёз лицо дочери, настороженно спросила пожилая женщина.

Из-за огородного бака к ним приближался незнакомый мужчина в изодранных брюках и пыльной кепке. Подойдя ближе, мужчина приподнял за ломаный козырёк свой головной убор и тихо сказал:

– Здрасьте вам и вашей хате…

– Мам, это дядя Вася, можно сказать, родственник наш. Про него, наверное, тоже потом. У нас там раненый. Куда его? – неожиданно засуетилась дочка.

– Раненый? А где вы… У нас тут укропы шастают. Не каждый день, но наведываются. Злые, как собаки, наглые сволочи. Сегодня точно придут. Людка-соседка заложит и приведёт, если вас видела. Уже, наверное, побежала, зараза, – расстроенным голосом объявила мама.

– Для начала мне нашего бедолагу зашить нужно. А ты-то как себя чувствуешь? Как твоё сердечко? Мне тут такого наговорили… – с тревогой в голосе произнесла Ксения, прощупывая у мамы пульс на запястье.

– Да как… тикает потихоньку, – улыбнулась мама. – Ты же видишь, меня ветром носит. Сначала думала, всё… конец мне пришёл. Лекарств-то нет. Слегла. Около двадцати килограммов потеряла. А как только потеряла, сразу жить захотелось. Двигаться начала… и вот, – улыбнулась пожилая женщина, показывая на свою талию, завернувшись в старое платье.

– Фантастика! Мамочка, я тебя чуть позже осмотрю, и мы вместе решим, что дальше делать. А теперь нам мужика спасать нужно. Василий Иванович, как там мой «муж»? В сознание не пришёл? – крикнула она своему «личному водителю».

– Какой муж? А! Поняла, тоже потом… – наткнувшись на жёсткий взгляд дочери, сама себе ответила пожилая женщина.

Действовали они с дядей Васей слаженно и быстро. Как на войне. На большом деревянном столе под раскидистой грушей расстелили чистую простыню и перенесли туда одетого только в семейные трусы раненого «мужа». Мама принесла большую железную коробку из-под заграничного печенья, где хранились всякие бытовые мелочи: нитки, иголки, булавки, резинки для трусов, кнопки и пуговицы разного калибра. Неожиданно с нижней ветки дерева сорвалась груша. Большая, ярко-жёлтая, спелая, но вся насквозь проточенная прожорливыми гусеницами. Груша шлёпнулась прямо раненому на лоб, разбросав сочную сладкую мякоть по его лицу. От таких нетрадиционных реанимационных действий неожиданно пришёл в себя «муж». Удивлённо заморгал глазами, облизнул попавший на губы приторно-сладкий грушевый сок, повернул голову и, увидев Ксюшу, хрипло спросил:

– Где я? Ты кт… Пить…

– Не вовремя ты, парень, очнулся. Сейчас обезболим тебя. Где ты? На Земле, – ошарашила раненого новостью Ксения. – А тебе где бы хотелось быть, дорогой? Ой, а я бы сейчас в Турцию… на пляж. И «мохито» большой стакан… обязательно алкогольный. Дядь Вась, один тюбик промедола принеси. Нет, лучше два. Один этого здоровяка не возьмёт, – стараясь не суетиться, крикнула доктор Глухова, намыливая руки под дворовым рукомойником.

– Может, самогоночки ему? Для профилактики… – вмешался операционный ассистент дядя Вася.

– Дядя Вася!

– Тебя как зовут, парень? – протягивая доктору тюбик обезболивающей инъекции, спросил дядька.

Боец поморщился от вида проникающей в его плечо тонкой иглы и тихо выдохнул:

– Сер… Сергей… А батя?

– А! А я тебе что говорил! Точно Сергей! – хлопнув себя по коленкам, радостно крикнул дядя Вася. – Слушай сюда, сынок, пока при памяти. Мы на бандеровской территории. Тебя ранили. Вот эта дивчина тебя с того света вытащила и к себе домой привезла. Ты для всех – её муж Сергей. Живёте вы в Донецке и работаешь ты на шахте. Ехали сюда маму больную проведать. По дороге в Червоное мы попали под обстрел. Стреляли по нам «сепары». Понял? «Сепары» стреляли! Тебя ранили, – настойчиво вдалбливал раненому разведчику в задурманенную промедолом голову дядя Вася.

– А вы тогда кто? – поинтересовалась пожилая женщина, стоя с ворохом мужской одежды в руках.

– А я… Я – дядя Вася. Брат ваш… твой… двоюродный, – криво улыбнувшись, ответил дядька.

– Серёжа, ты всё понял? Меня Ксюшей зовут, – наконец, представилась «жена», дезинфицируя суровые нитки и цыганскую иглу в блюдце с йодом.

– Понял… Ксюша… – теряя сознание, прошептал Сергей.

– Во-во! А лучше, когда будут вопросы задавать, теряй сознание. Глазоньки закатил и отъехал… – посоветовала мудрая Ксюшина мама.

– Не слышит он тебя, «сестра», – ухмыльнулся «двоюродный брат». – А тебя как зовут-то?

– Тамара Михайловна… Тамара – в смысле, – ответила Ксюшина мама. – Вот, нашла из отцовской одежды что поновее. Оденете парня потом, кровать я приготовила. Пусть в доме лежит… «зятёк».

* * *

«Заштопала» Ксения «мужа» своего как смогла. Не хирург она была по специальности, а практику в хирургии проходила ещё в мединституте. Пациент во время процедуры постанывал и плевался кровью, но в себя так и не пришёл. Видно, длинный ребристый осколок всё же достал и поцарапал правое лёгкое. Ясно было и то, что, помимо осколочного ранения, парня ещё порядочно контузило от близкого разрыва мины большого калибра. Только успели перенести раненого в дом и уложить на кровать, застланную клеёнкой, как послышался металлический стук открываемой калитки.

– А вот и гости «дорогие»… – глянув в окно, растерянно сказала Тамара Михайловна.

– Всё как мы договаривались, – спокойно сказал дядя Вася, прикуривая сигарету, – пойду встречу.

Во двор входили трое. Один опустился на колено, передёрнул затвор автомата и прицелился в сторону крыльца дома. Двое других, держа оружие наготове, начали медленно приближаться к дому. По их поведению было видно, что парни не первый день воюют.

– Мам, а давно они здесь… хозяйничают? – обняв маму за хрупкие плечи, тихо спросила Ксюша.

– Две недели где-то. Сначала всё прятались, а теперь вот свободно ходят, никого не боятся. Говорят, что это добробатовцы галичанские. Самые упоротые националисты. У них и украинский язык… такой, знаешь… Дэнээровцы как-то появились, разведка, видно. Но «нацики» им засаду устроили. Многих постреляли. Так потом наши по селу «Градами» минут тридцать насыпали. Мстили. А тут же люди живут… живые люди, – всхлипнула Тамара Михайловна.

– Ксюша… воды… Батю позовите, – тихо произнёс, чуть пошевелившись, очнувшийся Сергей.

– Да что ж ты всё не вовремя… – всплеснула руками «тёща» и передала Ксюше кружку с водой.

Хлопнула входная дверь, на крыльцо дома вышел дядя Вася и, попыхивая сигареткой, обратился к пришедшим, переходя на местный суржик:

– Слава Украини! Вы хто, хлопцы?

– Героям слава, – нестройно ответили пришедшие, по-прежнему держа автоматы наготове.

– Це ты хто, старый? Знаешь його? – обернувшись, спросил один из военных.

– Ни, не знаю… Якысь чужий дядько, – нерешительно ответила ему молодая грудастая молодая женщина, стоящая по ту сторону невысокого забора.

– Я двоюродный брат Тамары Бондаренко, Васыль мене звуть. Та опустить вы рушныци, баб моих зовсим злякалы, – выбрасывая окурок, спокойно попросил мужчина.

– Розберемося, дядьку, – ответил один из пришедших, видно старший. – Хто ще у будынку е?

– Так, сестра моя, Тамара, племинныця и зять пораненный… но вин цевильный.

– Ну, так идемо, подывымося на твоих родичив. Чалый, оглянься тут, – крикнул старший, махнув на двор, оставшемуся у калитки бойцу.

– Петрику, а мени шо робыты? – неожиданно писклявым голосом окликнула боевика женщина, стоящая у забора.

– Задерты спидныцю та бигаты! – отмахнулся от надоевшей бабы и рассмешил всех своим ответом этот самый Петрик.

* * *

– Мам, а что это за тётка у нашего забора? – глядя на происходящее во дворе дома через оконный тюль, спросила Ксения.

– Тётка? Да это ж одноклассница твоя бывшая, Людка Палий. Не узнала? Это ж она «нациков» привела, шалава. В детстве была воровкой и вруньей, в девичестве гулящей сучкой подзаборной, а сейчас вот… стервой бандеровской, – с ненавистью ответила Тамара Михайловна, отходя подальше от окна.

Громко хлопнула дверь на веранде. Подталкивая стволами автоматов дядю Васю, в дом вошли двое. Одеты они были в летние камуфляжи «натовского» образца. Заношенная, давно не стиранная форма лоснилась на коленях, локтях и воротниках. На рукавах еле читались красно-чёрные шевроны с трезубами и надписью «Украина – понад усе». Зайдя в комнату, Петрик бегло осмотрелся и, показывая стволом автомата на лежащего раненого Сергея, спросил у дяди Васи:

– Цей твий зять, дядько? Здоровый якый…

Потом быстро подошёл к кровати, взял правую руку Сергея и внимательно рассмотрел пальцы. Бросив руку, рванул ворот рубахи и осмотрел правое плечо раненого. Молча покачал головой, улыбнулся чему-то своему и, зло выговаривая каждое слово, произнёс:

– А на вказивному та безименному пальцях мозоли. Громодяньский, кажешь, старый брехун? Бухгалтер, мабуть? – издевался Петрик. – Мозоли на пальцах бабками та калькулятором натер? Сепар, сука! – крикнул бывалый вояка, приставив ствол автомата к голове Сергея.

– Нет! – крикнула Ксения, падая на колени перед раненым и закрывая его своим телом. – Вин непрытомный… вин не бухгалтер, вин рыбалка у мене. Це вид ниток мозоли… колы сити рыбальски лагодыш! Вин у армии взагали не служыв.

Нацики переглянулись. Второй боевик утвердительно кивнул головой. Подойдя ближе к Петрику, тихо объяснил тому, что, мол, есть такое дело, набивают себе на пальцах мозоляки рыбачки во время ремонта порванных сетей капроновыми нитками и иглицами.

– А ты означаэ дружина… Ксения? А чому не Оксана? Ты ж украинка… Кажуть, ты ликарка? – с нескрываемым интересом разглядывая ладную фигуру «дружины» раненого, спросил Петрик.

– Батько так назвав, на честь велыкомученыци Ксении… – всхлипнула Тамара Михайловна, пытаясь заступиться за дочку.

– Так, я ликар-терапевт. Мий чоловик…

– А мени по барабану, хто ты там… терапевт, акушер… Головне ликар. З намы пидеш. И ты, старый, збирайся, – тяжело посмотрев на дядю Васю, сказал старший.

– Я не можу, мени тут треба буты. Раптом чоловик… – взяв за руку опять потерявшего сознание раненого Сергея, попыталась отговориться Ксения.

– Побийтеся Бога, вийскови, у неи чоловик у тяжкому ста-ни, – схватившись за сердце, запричитала Тамара Михайловна.

– Стан зараз у всих важкый, матусю! – дыхнув тяжёлым перегаром, заговорил второй боец, сделав шаг в сторону дяди Васи. – На выхид, я сказав! Чи мени стусанамы напрямок показаты? Я можу!

Накинув на плечи мамин старенький платок, Ксюша, обернувшись к Тамаре Михайловне, спокойно сказала:

– Мамо, якщо Сергийко прокынется, помиряйте йому температуру. И дайте що-небудь ридкого… супу якогось.

– Так, а у меня и нет ничего, доченька, – неожиданно перейдя на русский язык, растерянно сказала мама. – Только картошка…

– Тогда чаю… солодкого чаю, – поцеловав Тамару Михайловну, сказала Ксения и пошла вслед за дядей Васей на выход.

Выйдя во двор дома, Петрик жестом подозвал к себе скучающего у калитки напарника. Посмотрев на заспанное лицо Чалого, старший сплюнул себе под ноги и с раздражением спросил:

– Ну, що тут, Чалый?

– А ничого. Знайшов за тым баком «пьятирку» з донецкымы номерамы. Ключи на мисци, а не заводыться, – развёл руками Чалый.

– Твоя «жулька», дядько? – спросил у дяди Васи Петрик.

– Моя. Зломалася. Потрибно двыгун дывытыся. Вот… тильки зибрався, – тяжело вздохнув, ответил дядька, незаметно улыбаясь в прокуренные усы.

– Тоди залышайся и дывыся. Чалый, залышайся с дядь-ком. Прыдывыся тут. Нам така непомитна машина знадобыться. А ты, дядьку, не балуй тут. У нас твои родычи на мушци, – щёлкнув по мушке автомата грязным пальцем, зло сказал Петрик.

На центральную дорогу выходили молча. Впереди шёл второй боец и сосредоточенно грыз семечки, выколупывая их из огромного подсолнуха. За ним, глядя себе под ноги, шла Ксения, и замыкал небольшую колонну Петрик.

– Ксюша, привет. С приездом! – вдруг услышала Ксения высокий женский голос справа от себя.

Она поняла, кто это. Поняла, но разговаривать с этой «мерзостью» желания никакого не было. Поэтому Ксюша нарочито отвернулась в сторону и прибавила шагу.

– Не признаёшь, подруга?! Ну-ну… – послышался ехидный голос из-за забора.

– Пишла, сучка! – крикнул боец, идущий первым, и запустил в неё полупустую головку подсолнуха.

Здоровенный диск с увядшими ярко-жёлтыми лепестками, вращаясь, как крошечное НЛО, со свистом пролетел над головой зловредной соседки. Та испуганно дёрнулась в сторону, споткнулась и упала в густые заросли жгучей крапивы. Громко заскулив, Людка зло крикнула, непонятно к кому обращаясь:

– Запомню! Всё запомню…

Неожиданно с Ксенией поравнялся Петрик, придержал за локоть и тихо сказал на чистом русском языке:

– Слушай меня внимательно, Ксения… или как там тебя. Мне сейчас глубоко по барабану… пофиг мне, «сепарка» ты или наша. Мне важно, что ты – врач. Мужа своего ты сама оперировала?

– Да. Но я…

– Остальное для меня неважно, – резко перебил Ксению Петрик. – У нас там трое раненых. Один из них тяжело. И это мой родной брат. Вэсэушники транспорт за ранеными не присылают, говорят, дороги и небо отслеживают русские дроны, типа, ждите ночи. Но брат ночи может не дождаться. Крови много потерял. Лекарства и инструмент медицинский есть, ребята из фельшерского пункта притащили. Я тебя прошу…

– Но послушайте…

– Не перебивай! Ты не дослушала! – зло прошипел Петрик, сильно сжимая локоть Ксении. – Если ты спасёшь моего брата, вас никто не тронет. Мало того, я к вам персональную охрану приставлю. А если нет… Ты что, думаешь, я не понял, что твой муж в донецком корпусе самообороны служит? Смотри! – Петрик показал Ксении свою правую кисть с мозолями на указательном и среднем пальце и сбитыми до крови костяшками. – У твоего такие же! Расстреляю к ёб… Ты поняла меня? Всех вас кончу! Всю семью изведу. Лично! Поняла меня, «великомученица»? – прямо в лицо Ксении крикнул Петрик, резко дёрнув её за пучок волос.

– Поняла. Пусти, больно, – простонала Ксюша, пытаясь освободиться из сильных рук солдата.

– Вот теперь вижу, что поняла, – тихо сказал Петрик, махнув своему напарнику, среагировавшему на крик. – И помни… От тебя теперь зависит не только жизнь моего брата. От тебя зависит жизнь твоей семьи, – напомнил националист и отпустил волосы Ксении.

Эту дорогу Ксения хорошо знала. Этой дорогой она десять лет ходила в сельскую среднюю школу, где директором был её папа, а мама преподавала историю и естествознание. Правое крыло двухэтажного кирпичного здания было разрушено. Через пролом фасада был виден фрагмент спортивного зала с баскетбольным кольцом на стене и разбитой шведской стенкой. Подразделение Луцкого добробата занимало левое крыло школы. В здание входили через пролом в кабинет биологии. Из всех портретов видных учёных-биологов, висевших на стенах кабинета, сохранился только портрет учёного-селекционера Мичурина И. В., борода которого была выкрашена в жёлтый цвет, а лицо в голубой. По коридорам медленно передвигались мужчины в военной амуниции. И было совершенно непонятно, то ли они сонные, то ли пьяные, а то ли вообще не в себе. Проходя мимо небольшой комнаты, Петрик остановился и как-то осторожно спросил у бойца в очках, вскрывающего какой-то ящик с красным крестом на крышке:

– Ну, як вин?

– Зараз у свидомости. Одного разу видключывся, марыв… Звав якогось Ярыка, – ответил мужчина, бросив бороться с ящиком.

– Це сын его молодший, Ярослав. Вэсэушныки на звьязок выходылы? Зи штабу новыны булы? – играя желваками на худых скулах, поинтересовался Петрик.

– Выходылы. Кажуть, типу, чекайте. Говорять, сепаривски дроны литають, можуть на санитарный транспорт артылерию навесты, – усталым голосом пояснил мужчина в очках.

– От суки! – взорвался Петрик, грохнув кулаком по двери кабинета. – Вы, братыкы, руськие танки палить, а мы на вас у бинокли подывымося. Шакалы!

– Шакалы, – тяжело вздохнув, как-то грустно согласился очкарик.

– Петрыку, а це хто така? – аж присев на корточки от восторга, спросил вывалившийся из школьного туалета здоровенный хлопец с автоматом на шее.

– Ликарка! Ликарка, я сказав! – пробуя заслонить собой Ксюшу, громко крикнул командир.

Но крик помог мало. Здоровяк криво улыбнулся, пытаясь отодвинуть Петрика и всё-таки попробовать на ощупь такого красивого доктора. Неожиданно пришёл на помощь солдат в очках, замахнувшись на парня ломиком, которым только что пытался вскрыть ящик.

– Руки видломаю, Цыгане! – жёстко сказал мужчина, держа ломик наготове перед самым носом любвеобильного боевика.

– А вона в мене прыщык на жопе подывыться? Мени вже можно роздягатыся? – попробовал перевести инцидент в шутку юмора здоровый весельчак, демонстративно расстёгивая ширинку брюк.

– Давай я подывлюся! – незаметно убирая палец со спусковой скобы автомата, предложил Петрик. – Иды, Цыгане, Кроля пидмины…

Цыган попытался изобразить чечётку, но получилось плохо и наигранно. Парень зло плюнул под ноги мужчины в очках и молча пошёл на выход из школы. Петрик забросил АКС за спину и, пропуская вперёд Ксению, толкнул дверь в учительскую. Там на составленных по два столах лежали двое раненых, а третий, стоя на одной ноге, курил в открытое окно.

– Слава Украине! – негромко сказал Петрик.

– Героям… – кивнул парень у окна, держась за подоконник и поджимая небрежно перевязанную ногу.

Несмотря на распахнутое настежь окно, в небольшой комнате стоял спёртый, тяжёлый воздух. Неприятно пахло давно нестираным бельём, фекалиями и гнойными бинтами. Увидев женщину, со второго лежака приподнялся на локтях раненый с перевязанными ногами и удивлённо цокнул языком.

– Ликарь! И ставытыся до неи, як до ликоря. Якщо щось не зрозумило, автомат у рукы та в окоп, – ни на кого не глядя, зло предупредил присутствующих Петрик.

– А таки ж, але не ликари е? – усмехнувшись, спросил мужик с перебитыми ногами.

Проходя мимо него, Петрик шутя стукнул раненого по лбу, и тот, смеясь, рухнул на подушку. Подошли к лежащему мужчине с седой щетиной на матово-бледных щеках. У него было перевязано туловище и рука. Он тяжело дышал и молча наблюдал за происходящим в комнате.

– Як ты, Миха? – наклонившись, спросил Петрик, взяв мужчину за руку.

– Та ты знаеш, що вже менше болыть. Напевно кышкы до осколкив звыкають, – тяжело ворочая языком, сипло ответил раненый.

– Я ось тоби справжнёго ликаря прывив. Зараз тебе поды-выться. Я ж казав, що все буде горазд, брате, – стараясь говорить бодрым голосом, чтобы поддержать старшего, обратился к Михе его младший брат.

– Ликар це добре. А то Медик и перевьязаты до ладу не вмие, – насмешливо подмигнув Медику, пошутил Миха. – Петре, а вертушка?

– Вертушка вночи буде. Вже узгодылы зи штабом, – уверенно ответил Петрик, чем вызвал одобрительное оживление среди раненых бойцов.

– Добре… – тихо выдохнул Миха и закрыл глаза.

Петрик отошёл от лежанки брата, жёстко взял под руку Ксению и отвёл их с Медиком в сторону.

На русский перешёл сразу, не стесняясь слышавших всё раненых:

– Это Медик. Он тебе будет помогать, хотя помощник из него ликарский так себе… Но зато знает где что лежит по медицинской части. И защитить тебя сможет. Каждый день будет тебя провожать до дома, а утром встречать. Понятно? Но если нужно будет, то и ночевать здесь придётся.

– Вы и правда медик? – обернувшись к Медику, спросила Ксюша.

– Нет… санитар я тут, а по профессии биолог. Преподавал в университете в Луцке. Медик – это мой позывной, – смущаясь, ответил мужчина на русском языке.

Выходя из импровизированной палаты, Петрик грубо притянул к себе Ксению и, почти касаясь губами её уха, тихо сказал:

– И помни наш с тобой уговор… Твоя задача – чтобы Мишка дожил до санитарного конвоя.

– Я с вами не договаривалась… – пытаясь освободиться из крепких рук Петрика, испуганно ответила Ксения.

– Хорошо. Просто помни всё, что я тебе сказал про твою семью! – почти по буквам жёстко произнёс Петрик, для наглядности похлопав ладонью по цевью автомата.

* * *

Дядя Вася третий час делал вид, что ковыряется под капотом своей «пятёрки». Снял карбюратор, отсоединил крышку трамблёра с проводами, разложил вокруг инструменты, ветошь, банки со смазкой. Было видно, что Чалый в машинах вообще «фишку не рубит». Безразлично смотрел сначала, как дядька крутит гайки, потом сорвал и съел червивую грушу и, протяжно зевнув, спросил сонным безразличным голосом, запустив огрызком в лобовое стекло машины:

– Зробыш?

И, не дождавшись ответа, прилёг в тени старой корявой груши, обхватив двумя руками свой «калашников».

– Сделаю, сынок, сделаю, – тихо прошептал дядя Вася, злорадно поглядывая на своё «противоугонное устройство».

А устройство было нехитрым. Просто, когда приходилось оставлять машину в незнакомом месте, он подкладывал под плюсовую клемму аккумулятора пластмассовое кольцо. Контакт исчезал, и машина «засыпала». Но откуда об этой хитрости было знать этому вооружённому до зубов козлопасу из маленького карпатского села?

Взяв для маскировки ведро, дядька подошёл к багажнику и переложил в него целлофановый свёрток, что положила ему в дорогу жена. Потом отнёс всё это Тамаре и, отдавая свой суточный сухой паёк, сказал:

– Там котлеты жена положила, а ты из них Серёге бульону свари, пусть подкрепится.

«Нужно обратно в Донецк прорываться и наших на подмогу звать. Ксюху этот фашист не зря забрал, так просто не отпустят девку. Им врач нужен. Видно, раненые есть, – быстро соображал дядя Вася. – И Серёгу пока не забирают потому, что знают, что никуда сам двинуться не может. Видишь ли, машина ему моя нужна. Пути отхода ищешь, сучонок. А хренушки тебе!»

– Диду, ты де? – неожиданно послышалось с улицы.

«Вот же чёрт лопоухий, – раздражённо подумал дядя Вася. – И чего тебе в тенёчке не лежится?»

– Так я по воду… – грохоча пустым ведром, крикнул сообразительный дядька, направляясь к колодцу.

Упрямый конвоир почесал затылок через камуфляжную кепку, тяжело вздохнул и поплёлся за дядей Васей. У колодца Чалый снял с гвоздя ведро, сам, грохоча цепью, опустил и набрал его полным. Подняв наверх, сначала отпил несколько глотков ледяной прозрачной воды, а потом уже шумно наполнил ведро дяди Васи. Назад шли не спеша. Тяжёлое ведро нёс Чалый.

– Чуеш, хлопче, а вы тут давно? – как бы безразличным тоном спросил мужчина.

– Та вже третий тыждень. А що? – в тон дядьке ответил парень.

– Так… цикаво. Мабудь, сепары тут сыльно чынылы опир?

– Та якый там… тут же «сира зона» була. Нас нихто и не чекав. У сепарив тут два блокпоста було. Одын на вьизди мы закыдалы минамы. Усих поклалы, – охотно начал рассказывать Чалый, всем своим видом показывая, что разговоры на тему «стреляныны» ему очень нравятся.

– А другый? – поинтересовался дядя Вася, начиная понимать, что могилу своих сыновей нужно искать где-то здесь.

– А другый не тут був. Миж полёвым табором и ставком дорогу знаешь? – поинтересовался Чалый, и было видно, что парня так и «прёт» похвастаться чем-то особенно для него важным.

– Ну, знаю… – ответил дядька и остановился в предчувствии чего-то неожиданно важного.

– Ось там… Вночи сплячых вартовых тыхо-тыхо поризалы, – черканув себя по горлу грязным пальцем, сквозь зубы прошептал Чалый, – а решту у блиндажи гранатамы закыдалы, – уже улыбаясь во весь свой щербатый рот, радостно, с какой-то изуверской гордостью сообщил начинающий садист.

Дядя Вася почувствовал, как что-то заныло, засвербило у него внутри. Лицо, шея, руки покрылись холодным потом. Он стоял, пошатываясь, на согнутых в коленях ногах и понимал, что идти дальше не может. Только губы беззвучно шептали:

– Сыночки… Витюша… Олежек…

А Чалый всё шёл вперёд, позвякивая разболтанной ручкой ведра, продолжая свой рассказ о ликвидации опорника дэнээровцев:

– Думаю, никто и прокынутыся не встыг. Я сам особысто там був. Мы с Петрыком там…

Но тут наконец малый заметил, что рядом никого нет. Обернулся, увидел отставшего дядьку, стоящего посередине дороги с побледневшим лицом, и быстро вернулся.

– Батько, тоби погано? Ты сидай, сидай… я зараз тоби водычкы, – сочувственно бормотал парень, набирая в свою кепку из ведра колодезной воды. – Це вид сонця. Страшно пече сёгодни!

– Якый я тебе батько? Заткныся, падло! – резко отстраняя от себя кепку с водой, зло произнёс дядя Вася, вставая.

– Та я ж просто… – не понимая, что так рассердило пожилого человека, промямлил Чалый, надевая на голову мокрую кепку.

– Ходимо, мени до машыны треба. Таблеткы у мене там… – уже другим тоном сказал дядя Вася, понимая, что выдавать себя никак нельзя.

Пока Чалый заносил воду в дом, дядька и правда достал из «бардачка» какие-то пилюли и проглотил их, запив тёплой минералкой. Потом вытащил из набора инструментов увесистую монтировку и положил её под водительское сидение. Парень вышел из дома явно в приподнятом настроении. Увидев, собирающего в сумку инструмент дядю Васю, он сообщил приятную новость:

– Там титка щось готуе. Пахне дуже смачно! – мечтательно закатил глаза Чалый. – И цей ваш… пораненый. Здается, прыйшов до тямы. Очамы моргае и мукуе щось.

– Ты рота дарма не роззявай, хлопче. Ця йижа для пораненого, – строго сказал дядя Вася.

– Та зрозумив… – тяжко вздохнув, обиженно ответил парнишка.

С машиной он дядьке помогал с удовольствием. Видно, соскучились руки сельского паренька по мирной работе. Мыл в керосине карбюратор, зачищал какие-то контакты, помогал прокачивать тормозную систему видавшей виды «пятёрочки». Дядя Вася незаметно вытащил пластмассовое кольцо с плюсовой клеммы аккумулятора и, садясь за руль машины, как бы продолжая прежний разговор, спросил:

– Поховалы? Ну, сепаров… с блокпоста?

– Ну, а як же… там же и закопалы. У блиндажи дах обвалылы, выйшла братська могыла, – с какой-то даже гордостью заявил Чалый.

«Жулька» завелась с полуоборота. Движок набрал обороты, прогрелся и ровненько так зашелестел, радуя слух пожилого хозяина. Чалый неожиданно засмеялся. Настроение ему поднимал и вонючий дым из ржавого глушителя, и ровная работа «починённого» двигателя, и хмурое, перепачканное машинным маслом лицо дядьки, с которым он был знаком буквально несколько часов. А ещё… ещё его будут хвалить. Обязательно! Он же выполнил приказ! Машину поставили на ход.

«Значит, обвалили крышу у блиндажа и сделали братскую могилу? – мрачно вспоминал горделивые слова Чалого дядя Вася. – Теперь её найти надо. И когда придёт время, достойно перезахоронить моих сыночков. И остальных хлопцев тоже. С именами и фамилиями». Махнув Чалому, чтобы тот шёл к машине, старый шахтёр быстро зашёл в дом и подозвал к себе хозяйку.

– Тамара, я за подмогой… Ксюшу нужно выручать. Этого балбеса с собой возьму. Будут спрашивать, скажи, что машину обкатывать поехали. Держись, сестрёнка, – подмигнув на прощанье женщине, быстро объяснил смелый мужик.

Паренёк уже сидел на переднем пассажирском сидении и, глядя в окно, чему-то глупо улыбался, сжимая коленками автомат. Хозяин машины, насмешливо покачав головой, сел на своё место.

– Треба проихаты. Выпробуваты, – пару раз газанув, сказал дядя Вася, – давай тут, по селу?

– Ну, давай! – сразу согласился парень, представляя себе, как он будет ехать с открытым окном по центральной улице села. – Тильки чур, я викно открою.

«Пятёрка», негромко постреливая глушителем, выехала со двора дома на центральную улицу Червоного. Дорога казалась пустой и безлюдной. Но стоило только услышать шум работы двигателя обычной мирной легковой машины, как из палисадников, из-за заборов и окон, изуродованных домов, показались любопытные глаза сельчан. Один раз попались медленно двигающиеся по теневой стороне улицы, согнутые пополам бойцы, несущие на плечах ящики с минами. Но им было не до «пятёрки» и не до важного пацанёнка в кепке с поломанным козырьком на пассажирском сидении древних «жигулей». На переднем сидении отечественного раритета, гордо положив локоть на раму открытого окна, с широченной улыбкой на чумазой роже, ехал истинный украинский патриот Чалый. «Звисно, вси думають, що начальнык йиде», – самодовольно думал двадцатилетний уроженец прикарпатского нищего села, где даже «сильпо» не было.

– А куды ты, дядько, йидешь? – недовольно спросил Чалый, неожиданно увидев, что асфальт и дома закончились, и они выехали куда-то за границу села.

– Да тут дорога пряма, хлопче, треба послухаты двыгун… – попытался объяснить свой маневр дядя Вася, поворачивая на неприметную просёлочную дорогу между постройками полевого стана и почти высохшим ставком.

Проехав ещё метров триста, машина, шелестя днищем по высокой высохшей траве, остановилась. Чуть выше, справа, были видны несколько вырытых, но уже обсыпанных ходов сообщения. Все они вели к небольшому земляному валу с торчащими из него обгорелыми обрезками нетолстого кругляка. Дядя Вася заглушил двигатель, вышел из машины и медленно стал приближаться к этому бесформенному навалу, состоящему из обрезков почерневших от огня осиновых и сосновых стволов, корней кустарников и крупных комьев растрескавшейся земли. Под ногами что-то звякнуло. Остановился. Гильзы. Много гильз. За спиной хлопнула пассажирская дверь машины.

– Тут второй блокпост был? – неожиданно перейдя на русский язык, не оборачиваясь, спросил дядя Вася. – А это, значит, их братская могила…

– Да. Ось тут мы всих поклалы и закопалы. Чоловик пьять, може шисть йих було, – спокойно ответил Чалый, подковырнув потёртым «натовским» берцем ком земли вместе с торчащими из него пустыми гильзами.

Удар монтировкой пришёлся прямо по затылку «идейного революционера». Дядя Вася бил наотмашь, выверенно и сильно. Несмотря на это, Чалый ещё секунды три стоял и, удивлённо глядя в лицо дядьке, что-то пытался произнести, беззвучно открывая рот. Но потом вдруг силы покинули его, глаза у паренька закатились, колени безвольно подогнулись, и он рухнул прямо на руки дяде Васе. Тот поймал его, придержал и аккуратно положил на живот. Потом снял с автомата ремень и надёжным узлом связал Чалому руки за спиной. Приподнял кепку парня, бегло осмотрел рану и зло бросил:

– Ничего, дурная «бандеровская» кровь из тебя выйдет, тебе же на пользу, губошлёп.

План у дяди Васи был простой. Проверенной дорогой вернуться к опорнику дэнээровцев за лесопосадкой у промзоны, от них связаться с начальством и рассказать о ситуации в Червоном. Не зря там с таким усердием маскируются и укрепляются укропы. Пока они с Чалым не спеша ездили по селу, дядька внимательно наблюдал за происходящим вокруг. Остановился у работающего экскаватора, капающего полнопрофильные окопы прямо в центре села. Понаблюдал за группами нациков, растаскивающих по обочинам сельских дорог ящики с противопехотными минами. А прямо во дворе полуразрушенного детского сада приметил батарею 152-х гаубиц, тщательно замаскированных между детскими качельками и домиками бывшей игровой площадки. Что-то серьёзное затевают, сволочи. Тем более что на особо важные направления ставят именно этих смертников из «добровольческого украинского корпуса», как они сами себя называют. Да и этот туповатый, но «свежий язык» нашим пригодится. И потом, зачем на самом деле увели Ксению и как они поступят с раненым разведчиком из батальона «Спарта», тоже вопрос. Вытаскивать нужно ребят! Замордуют раненого, и девка пропадёт не за грош.

Но чтобы вытаскивать, нужно доехать. А для того, чтобы доехать, нужно долить «горючки» в бак. Дядя Вася, немного покряхтев, загрузил на заднее сидение связанного Чалого и достал из багажника двадцатилитровую канистру с бензином.

– Сейчас полетит моя ласточка! У вояк покупал. Не разбодяженный! – стараясь не расплескать бензин, приговаривал вслух дядя Вася, прижимая к себе до краёв полную канистру.

Бронебойно-зажигательный боеприпас калибра 12,7 мм, выпущенный из польской крупнокалиберной снайперской винтовки «Волк» с дистанции триста пятьдесят метров, перебив лучевую кость правой конечности мужчины, пробил канистру и бак машины, воспламенив их содержимое. Произошло возгорание высокооктанового бензина, сопровождаемое взрывом бензобака. От внезапного болевого шока больное изношенное сердце старого шахтёра не выдержало. Дядя Вася умер практически сразу от остановки сердца, так и не успев осуществить задуманное. Он лежал, объятый пламенем, в трёх метрах от братской могилы, где были похоронены его сыновья.

А вот двадцатилетний боевик Луцкого добровольческого батальона Чалый мучился долго, связанный по рукам и ногам на заднем сидении «крематория» под заводским брендом «Лада-2105» выпуска 1983 года. Через какое-то время в багажнике «жигулёнка» расплавилась банка с моторным маслом, а потом рванула ещё одна канистра с бензином запасливого дяди Васи… Огненные ручейки побежали в разные стороны от горящей машины, выжигая сухую траву и кустарник на обочине. Дым от загоревшихся покрышек чёрной извилистой кишкой поднимался в безоблачное небо, привлекая внимание наблюдателей с обеих сторон противостояния.

Стрелял по «цели» боец добровольческого националистического батальона «Волынь»[1] Тарас Стецюк, сосед и землячок Богдана Чалого из маленького закарпатского села Кваски. Тарасик прошёл шестимесячный курс снайперского дела в «братской» республике Польша. Мог ли снайпер не стрелять по «гражданскому»? Мог, но тогда Тарас с напарником не получили бы 50 евро вознаграждения за убитого «охфицера» и 75 евро за уничтоженное транспортное средство «сепаров». А так получат. Получат, конвертируют в национальную валюту и пошлют в село Кваски мамке с папкой. Пусть старики порадуются за кормильца.

* * *

Поняв, что другого выхода пока нет и от её профессиональных навыков теперь зависит не только её собственная жизнь, но и жизнь близких ей людей, Ксения решила действовать. По сути, она была хорошим и грамотным врачом. Только вот… терапевтом, а не военным хирургом. Правда, ей случалось и на операциях ассистировать, и гипс накладывать, и открытые раны обрабатывать и зашивать. Но это были форс-мажоры и единичные случаи в её профессиональной карьере, о которых лучше не вспоминать. Бегло осмотрев всех троих раненых, Ксения попросила Медика показать ей весь арсенал инструментов и медикаментов, имеющихся в наличии.

– Собственно, всего в избытке… коллега, – неторопливо протирая очки с толстыми диоптриями, объявил Медик. – Тут перед самыми военными действиями фельдшерско-акушерский пункт открыли. Торжественно открывали. С делегацией из областного Минздрава, депутатами местной рады, даже, говорят, телевизионщики были и в новостях показывали. Хотя бенефициарами был всего один фельдшер по штатному расписанию и санитарка. Ну и навезли всего с избытком перед комиссией. А потом, когда стрелять начали, как-то не успели всё растащить.

– Анестезия…

– По поводу наркотиков лучше вслух не говорить. Я ящик с инъекциями в подвале спрятал. Народ тут, знаете… – тихо пояснил Медик.

– Судя по «лунатикам» у вас в штабе, утечка всё-таки произошла. Для начала снимаем старые бинты, диагностируем ранения, обрабатываем и… Кстати, а гипс есть? – испуганно посмотрев на Медика, спросила Ксения.

– Гипса нет. Но будет. Правда, строительный. Сейчас пошлю кого-нибудь на стройку. Не волнуйтесь, она рядом, – сказал Медик и вышел из учительской.

Ксения зря времени не теряла. Взяла большие ножницы и скальпель и начала быстро кромсать и отбрасывать в сторону пропитанные кровью, дурно пахнущие бинты и куски задубевшей от гнойных выделений тельняшки с тела старшего брата Петрика. Мужчина лежал с закрытыми глазами, но по подёргиванию век было понятно, что он в сознании. Было прекрасно видно, что процедура по отдиранию «по живому» присохших тампонов и бинтов с открытых ран была очень болезненна, но мужик терпел. Пару раз только явно клацнул зубами, как раненый волк, да обронил сквозь плотно сжатые губы две буквы:

– Ёб…

Шумно распахнулась дверь, и Ксения увидела молодого парня в припылённой камуфляжной форме с бумажным мешком на плече. На мешке просматривалась надпись крупными буквами: «Гипс строительный – 25 кг».

– Куда? – устало крикнул парень, сплёвывая на пол.

– Охренел? – в тон ему крикнула Ксюша, запустив в парня комок грязных бинтов. – А ну вышел! Слева в коридоре оставь.

Парень неуклюже развернулся, просыпав гипс на линолеум кабинета, и, не говоря ни слова, вышел в коридор.

– Ты звидкы, жинка? – послышался глухой голос старшего брата Петрика.

– З Донецька… – пробуя размочить прикипевший к ране марлевый тампон борным спиртом, ответила доктор.

– Значить, сепарка… – уверенным спокойным голосом определил Михаил.

– Нет… врач, – настойчиво заявила Ксюша, медленно отдирая пропитанный кровью и гнойными выделениями тампон.

– Сепарка… – упрямо повторил раненый, морщась от резкой боли.

– Не дёргайся… герой, – рассматривая рану и принюхиваясь, жёстко отреагировала Ксения.

В учительскую заглянул Медик, но, увидев на полу возле каждого раненого горы разодранной одежды и грязных бинтов, попытался спрятаться за дверью.

– Медик! Стоять! – уже никого не стесняясь, крикнула Ксения на русском языке. – Мне срочно нужна горячая вода. Много горячей воды. И здесь всё убрать и полы с хлоркой! И гипс приготовь…

– Так, а я, собственно… – глядя куда-то в сторону, не спеша начал было Медик, доставая из кармана тряпочку для протирки очков.

– Выполнять, сука! – хрипло гаркнул, приподнявшись на локте, Михаил, свирепо сверкнув глазами в сторону Медика.

Через час учительскую было не узнать. Изодранная одежда раненых и грязный перевязочный материал были убраны, полы вымыты горячей водой, а воздух был насыщен парами хлора так, что аж в носу пощипывало. Раненые лежали на своих топчанах практически голые. Их изуродованные тела с ног до головы нещадно были вымазаны йодом и какой-то резко пахнущей болтушкой. Сальные пошловатые подколки в адрес Ксении прекратились. Мужики лежали смирно, в ожидании своей очереди на оказание медицинской помощи. Они наконец начали понимать, что от этой с виду неприветливой красивой бабы зависит их здоровье, а может быть, даже и дальнейшая судьба.

Состояние Михаила было тяжёлым, если не сказать – критическим. Множественное осколочное ранение брюшной полости, плюс закрытый перелом левого предплечья. И если с рукой тут всё Ксении было понятно, то с осколками в кишечнике она сталкивалась впервые в своей врачебной практике.

– И як там? Все погано? – как бы безразличным тоном спросил Миха у доктора, хотя тревога в его голосе явно слышалась.

– Ничого хорошого, це точно, – тихо ответила Ксения, пытаясь зажимами расширить края раны в районе селезёнки. – А вам лучше не разговаривать. Брюшные мышцы сокращаются…

кровоточит сильно, а это мешает, – неожиданно перейдя на русский язык, ответила доктор.

– Красивая ты… – теряя сознание, тихо сказал Миха.

– Я не виновата… – пряча улыбку, ответила Ксюша, пытаясь нащупать пульс раненого. – Медик, ты где, зараза?

* * *

«Я понял, что что-то случилось, и принял решение спасать маму. Тётя Оля послала меня на рынок за продуктами. Но я написал ей записку, что ушёл за мамой и пошёл к бабушке в Червоное. Я забрал деньги тёти Оли, которые она дала на продукты, но я обязательно их верну.

Дорогу я знал и маршрут по карте выучил. Меня на каникулах два раза в Червоное возили к бабушке с дедушкой. Тогда ещё безопасно было. Блокпосты я обходил, но один раз встретил разведчиков на боевой машине, которую они называли “бардак”. А ещё у “бардака” было название – “Воробей”. Мне пришлось им наврать, что я ищу козу. Их командира звали Лампа».

Вероника Ильинична подняла голову, посмотрела на потолочную люстру, о чём-то беззвучно рассуждая… Потом опять перевернула страницу и перечитала последние три предложения.

– Зоя, а ты не в курсе, что такое «бардак»?

– Ой, я знаю, Вероника Ильинична. Бардак – это стакан на турецком. Я летом в Турции с друзьями была. И мы там… в общем… Бардак – это стакан. Точно, – уверенно заявила Зоечка.

– Стакан «Воробей»? Странно… И имя мужское такое редкое… Лампа, – подняв глаза к потолку, прошептала Вероника Ильинична. – А у турок есть имя Лампа? Не знаешь?

* * *

К вечеру мама так и не вернулась. Семён несколько раз пытался добиться от тётки ответа на вопросы: «Почему так долго мама не возвращается? Почему её телефон молчит?» Но тётя Оля или делала вид, что не слышит, или отшучивалась, типа, свидание затянулось, твоя родительница однокурсников встретила и в загул ушла и т. д. Правда, немного парня успокаивало то, что на кухонном столе стояли три тарелки и три кружки. Значит, мама должна была вернуться сегодня вечером. Но время шло, а она не возвращалась. В конце концов, заметив, как Семён гипнотизирует сковородку, накрытую полотенцем, Оля сказала:

– Четверо одного не ждут. Не удивлюсь, если твоя мамаша скоро заявится и скажет, что не голодная. Я её, красотку, знаю. Давай-ка, Сёмик, будем ужинать.

Ужин уже благополучно подходил к завершению, когда лежавший под салфеткой телефон Ольги неожиданно завибрировал.

– Наконец-то! – натянуто улыбнувшись, сказала тётя Оля, вставая из-за стола. – Мамаша твоя объявилась. Вот зараза!

Но это была не «мамаша». Это был Борька – её муж. Звонил он редко и без предупреждения, поэтому Ольга, нервно крикнув Семёну:

– Доедай, это Боря звонит, – вышла в гостиную и плотно закрыла за собой дверь.

Семён задумчиво «всосал» в себя ещё пару макаронин «по-флотски» и осторожно вышел из-за стола. Он даже не сомневался, что основной темой разговора тётки и её мужа будет исчезновение мамы. Парень на цыпочках подошёл к кухонной двери и прислонил своё горячее ухо к пластиковой панели. Слышно было плохо, доносились только отдельные слова и фразы, которые раздражённая до крайности тётя Оля выдавала в эфир:

– Да послушай! Давно уже должна была. Как я могу не нервничать? Только о себе думает, гадюка… Да… Семён со мной… что наврать? Наврать могу… не поверит… смышлёный пацан. Как у тебя? Отпустят? …я тоже… берегу… И ты береги. Я ей морду расцарапаю, пусть только явится! …и я… и я люблю…

Из всего услышанного Семён понял, что отсутствие мамы для тёти Оли тоже было неприятным сюрпризом и она не знает, что пока со всем этим делать. Парень стоял и, сплющив нос о прохладное стекло, молча смотрел в окно на погрузившийся в темноту огромный город. Начался комендантский час. Где-то внизу, не включая фары, промчался мотоцикл, злостно нарушая постановление городской военной администрации. Недалеко громко «ойкнула» и замолчала скорая помощь, узким лучом фар нащупывая нужный поворот. Километрах в трёх, сразу за тёмным треугольником террикона, что-то громко рвануло… потом ещё один раз… ещё… «Грады», – понял Семён. Скрипнула дверь, и на пороге появилась тётя Оля с припухшим носом и красными от слёз глазами.

– Покушал? – совсем как мама поцеловав Семёна в макушку, тихо спросила тётушка.

– Да, спасибо. Вкусно очень, – тихо ответил Семён. – Как там дядя Боря? Воюет?

– На здоровье. Об этом не говорит. Говорит, что скоро должен на ремонтный завод за техникой приехать. Обещает на полдня домой забежать, – приобняв Сёму за плечи, выдала военную тайну Оля.

– Тёть Оль, ты тоже думаешь, что с мамой что-то случилось? – не поворачивая головы, спросил парень.

– Чего? Даже думать не смей! Сидит сейчас, небось, с какой-нибудь институтской подружкой и «Херес» пьют, женихов вспоминая. Что я, твою мамашу не знаю? Завтра придёт, как миленькая. И получит от меня по полной… – всё больше распаляясь, шумела тётя Оля, гремя посудой в мойке.

– И от меня получит, – с обидой в голосе шмыгнул носом Семён.

– Устроим ей головомойку! А чего это я про «Херес»-то? Ладно… Пошли-ка, племяш, баиньки. Воду опять отключили, завтра домою. Утро вечера – что? – шутливо подталкивая Семёна своим огромным животом на выход из кухни, уже с улыбкой спросила Оля.

– Мудренее, – тоже улыбнувшись, ответил племянник. – Спокойной ночи, пацаны!

* * *

Уснул не сразу. Конечно, думал про маму и ругал себя, что отпустил её одну, поддавшись на женские уловки. Нельзя было её отпускать. Она же женщина. Слабая и беззащитная. А ещё очень красивая. Таким трудно. «А тётя Оля как правдоподобно врёт. Нужно будет взять у неё пару уроков, – подумал Семён, с улыбкой закрывая глаза. – Завтра посмотрю по карте самые короткие дороги на Червоное и к вечеру двинусь. Интересно, с кем она поехала? А тёте Оле… тёте Оле придумаю, что… соврать».