Семён сам вызвался сбегать на рынок. Идти далековато, но дорога была хорошо знакома, и Оля за парня не волновалась. Не потеряется. Да и нести будет нетяжело.

– Самое главное – купи домашнюю курицу, – терпеливо объясняла племяннику Ольга, вручая список покупок и деньги.

– А как мне понять, домашняя она или дикая? – наивно хлопал глазами «столичный» подросток.

– Вот же бог послал… Да ты сразу увидишь… Домашняя, она такая… такая кругленькая, толстенькая, попочка жёлтенькая.

Только слишком жирную не бери. А мы из неё такой супчик сварганим к Борькиному приезду… и к маминому, конечно. Помнишь, как бабушка в Червоном варила? С домашней лапшой… – мечтательно произнесла Ольга, прикрыв глаза от приятных воспоминаний.

– Да понял я. Домашнюю курицу с домашней лапшой. Спрошу про эту… про домашнюю, если что, – забрасывая за плечи рюкзак, решительно ответил Семён.

– Надеюсь не у курицы, – усмехнулась Ольга. – А чё это у тебя в рюкзачке, парнишка? – поинтересовалась Ольга, щупая дно рюкзака.

– Воды бутылку взял. Яичницу с колбасой пересолила. Пью теперь, как верблюд, – недовольно пробурчал Семён.

– Да? Ну, извини, видно, рука дрогнула. Давай, топай… верблюд, – насмешливым тоном произнесла Ольга, подозрительным взглядом провожая племянника.

А в рюкзаке у Семёна была не только литровая бутылка воды, там лежали и пара бутербродов, которые он нарезал, пока Оля была в ванной. И мамин планшет, который она почему-то не взяла с собой. Семён рано утром закачал туда несколько подробных карт Донецкой области. А ещё он оставил тётушке записку под магнитиком на дверце холодильника, в которой объяснял свой поступок. «Тёть Оль, извини меня. Но я думаю, что с мамой что-то случилось и её нужно выручать. Ты, главное, не беспокойся за нас. Скоро будем дома. Прости, что взял деньги, а курицу не купил. Мне на дорогу нужно. Я их обязательно тебе верну. Привет Артёму и Денису. Семён».

* * *

Маршрут передвижения был разработан чётко. В этом на сто процентов был уверен Семён. Именно по географии и физкультуре у него в годовом аттестате стояло «отлично». До улицы Кирова добираемся пешим порядком. Времени до темноты валом, так что спешить не стоит. Там садимся на городскую маршрутку и фигачим до самой конечной, до посёлка Лозовое. Ну, а дальше всё просто… К вечеру выходим на окраину посёлка и по пересечёнке, по лесополосам вдоль полей кукурузы и подсолнечника идём строго на север в направлении Песок. Карты в планшете имеются, планшет заряжен. Главное не нарваться на блокпосты свои и чужие. Свои завернут и ещё по шее надают, а чужие… тут фантазия рисовала совсем другую картину.

В старенькой «Газели» Сёма протиснулся на заднее сидение. Здесь основательно потряхивало и было пыльно, зато не так жарко. Водитель разрешил открыть все окна, и салон продувало капитально. Да и пассажиры при входе и выходе не цепляли уши своими локтями и сумками. Мальчишка с интересом наблюдал за меняющимся за окном городским пейзажем. Многое изменилось в облике шахтёрской столицы. Удивило совсем небольшое количество людей на тротуарах и машин на дорогах. Чуть шею не свернул, увидев колонну боевых машин и тягачей с орудиями на прицепе. Не изменились только красочные яркие клумбы с розами вдоль шоссе и облепленные ещё «довоенной» пёстрой рекламой троллейбусы. Ехать было ещё далеко, сидеть на продавленном кресле возле окна классно…

Семёна разбудил насмешливый голос водителя маршрутки:

– Слышь, малой! За проезд платить будешь?

– А я платил… – озираясь по сторонам, ответил «малой», прижимая к себе рюкзак.

– Да я помню. Мы на конечной Бирюзова. Ты же в Лозовое ехал? Я сейчас перекурю, водички попью и обратно поеду. А обратно ехать тоже денег стоит, – уже серьёзно пояснил пожилой водила.

– Не, я приехал. Мне в Лозовое… – щурясь от света, ответил Семён и пошёл на выход.

Потоптавшись на конечной остановке, Сёма решил определиться в пространстве. То есть свериться с картами и уточнить направление маршрута. Солнце заметно стремилось к горизонту, что, в общем, входило в планы пешехода. Семён достал из рюкзака планшет и свёрток с бутербродами. Очень хотелось «утоптать» и второй бутер с докторской колбаской, но парень вовремя взял себя в руки. Нужно было экономить. Включил планшет, нашёл своё местоположение. Теперь нужно было выйти к прудам, найти между ними дорогу – и на север. Проглотив крайний кусок хлеба, Семён незаметно для окружающих осмотрелся, оценивая обстановку, и неторопливо пошёл в нужном направлении. Пруд нашёл быстро. Чем ближе он был, тем чаще попадались висящие в воздухе облака ядовито жужжащей мошки. По дороге встретилась небольшая компания ребят примерно его возраста и чуть старше. Волосы у пацанов были мокрые, и рубахи липли к спинам, видно, купались. Двое из них, что повыше, курили, смешно выпуская носом клубы табачного дыма. Поравнявшись с Семёном, компания остановилась, и один из куривших, смачно сплюнув себе под ноги, спросил:

– Стопэ, чувачок… Городской или поселковский?

Семён понял, что от его ответа зависит – уложится он в график передвижения или нет.

– Поселковский, – немного неуверенно ответил мальчишка, внутренне приготовившись к забегу на длинную дистанцию.

– С какой улицы? – криво улыбаясь, спросил хулиганистого вида подросток в красной майке с большим пятном на животе.

– С Победы, – ответил Семён, вспомнив название улицы в только что просмотренной карте.

– Победа большая, – нахмурил брови щербатый пацан, – с новых домов, что ли?

Поняв, что лучше меньше говорить, Семён молча кивнул, неуклюже цикнув слюной в придорожную пыль.

– Ясно, с новостроя, – тоже кивнул и сплюнул курящий, – ось той тропинкой не ходь. Там коза бодучая, сука. Отвязалась и людям проходу не дае, – на местном суржике дружелюбно посоветовал подросток.

Сёма ещё разок кивнул и, не глядя по сторонам, быстро пошёл в противоположную сторону от места, где искала себе очередную жертву бодучая коза. Сука. Наконец вышел на нужную дорогу. Справа за стеной камыша что-то чвякало, хлюпало, квакало. Было даже жутковато как-то. Нет, Семён Глухов, один из лучших защитников Мытищинской детской хоккейной команды «Русские бизоны», не был трусом. Просто когда идёшь один, а вокруг что-то побулькивает и похрюкивает… да ещё темнеет как-то быстро… Неожиданно камыш закончился, и дорога вывела на довольно большое поле, чернеющее оспинами воронок и изрытое обсыпавшимися окопами. Поле явно кому-то когда-то принадлежало, потому что было клочками засеяно чахлой кукурузой и чернеющим от обезвоживания подсолнечником. «Нужно до темноты успеть дойти до лесопосадки», – подумал Семён, прикидывая расстояние до редкой рощицы деревьев на краю этого поля с потрескавшейся от недостатка влаги землёй. Недоразвитые сухие головки подсолнуха, как крупная наждачка, «шлифовали» руки и одежду Семёна, издавая неприятный, до мурашек, противный скрежет.

Он сначала услышал, а потом и увидел быстро приближающееся к нему серо-жёлтое облако дорожной пыли. Явно нужно было что-то делать… Бежать? А куда? Прятаться? А где? Оставаться на месте? А дальше, что? Из всего этого пакета вопросов нужно было выбрать один. И ответить на него. Семён выбрал. Самый простой. Он отбежал от дороги метров десять и упал лицом вниз между жиденькими рядками полусухих почерневших стволиков подсолнуха. Через минуту его накрыло пыльное облако, но мощный звук работающего двигателя какой-то машины не удалялся, а наоборот, послышался ещё ближе. И тут вдруг…

– Эй, пацанчик, ты чё, уснул там? Или чё-то ищешь? Морду-то подними… Вставай, приехали!

Семён шевельнулся, приподнялся на локтях и сел на землю. Перед ним стояла военная машина, её броня была равномерно покрыта смесью чернозёма и красной глины (как потом оказалось, БРДМ-2, бронированная разведывательно-дозорная машина, а среди своих – «бардак»). Казалось, кинь на броню картошку, дождик капнет и… прорастёт! Кинь жменю семечек… ну и так далее. На боковой поверхности просматривалась странная надпись белой краской: «Воробей». Из люка механика-водителя торчала улыбающаяся чумазая голова в бейсболке с длинным козырьком и наушниками на ушах, а на броне сидели двое военных в камуфляжной форме с автоматами на загорелых шеях. Один из них, широкоплечий, с перевязанной правой кистью руки, в чёрной выцветшей бандане на лысой голове, облокотившись на ствол крупнокалиберного пулемёта, внимательно смотрел на Семёна. Видно, он и задавал вопрос. А второй, с виду совсем молодой парень, сидел верхом на башне и, не обращая ни на кого внимания, большими глотками пил молоко прямо из трёхлитровой банки. Видно, при движении ему эта процедура мало удавалась, так как вся полосатая майка на его груди была мокрой. Семён поднялся на ноги и, шлёпнув ладонями себя пару раз по коленкам, виновато сказал:

– Здравствуйте.

Первый военный, забрав банку с молоком у напарника, сделал два больших глотка и сказал прямо в горлышко банки:

– Ну, здравствуй, здравствуй, пионэр мордастый! – и передал банку с молоком механику-водителю.

Получился смешной звук и все, включая чумазого водителя, весело рассмеялись. Даже Сёма улыбнулся.

– Ты кто такой? Откуда? И чего тут валяешься, как отпускник на пляже в Адлере? – насмешливо спросил военный в бандане с нарисованными на ней улыбающимися черепами.

– Я из посёлка… с Победы. У нас тут коза отвязалась… Бабка послала искать. А она бодучая… Сука, – на ходу придумывал Сёма, пробуя копировать интонацию поселковских пацанов.

– Слухайте, мужики, так це ж наша коза! – вдруг засмеялся механик-водитель, чуть не выронив из рук банку с молоком.

– Коза такая белая, а башка наполовину чёрная? И ухо… ухо левое в зелёнке, – открыв рот от удивления, спросил парень, сидящий на башне «бардака».

– Ну да… – нерешительно ответил Семён.

– Так мы её того… – сквозь смех выдавил из себя мужик в бандане, вытирая слезу.

– В смысле? – опешил Сёма, приготовившись оплакивать домашнее животное.

– В смысле… подоили, – не переставая смеяться, пояснил военный.

Здоровый беззаботный смех ещё никому не помешал. Правда, веселиться разведчикам батальона «Спарта» было некогда. Они вторые сутки несколькими группами прочёсывали квадрат за квадратом этот район в поисках своих ребят. Их ДРГ (диверсионно-разведывательная группа), отправленная на задание три дня назад, перестала выходить на связь. В составе группы были опытные разведчики, не раз выполнявшие особо важные задания. Бесследно исчезнуть они не могли и не имели права. Вот и утюжили парни изрытую воронками растрескавшуюся землю в поисках хоть каких-нибудь зацепок. А с малым, который не смог найти бабкину козу, поступили по совести. Механик, нырнув в свой люк, через минуту вылез с целлофановым пакетом в руках. Спрыгнув с БРДМа на землю, сунул его в руки Семёна, пояснив:

– Бабке своей привет передай! Коза у неё не жадная, хоть и правда бодучая. Сука! Домой сама придёт, никуда не денется, – вспомнив процедуру доения козы, засмеялся разведчик. – За молоко дякуемо, а это вам. Всё трофейное. Тушёнка американская, сгущёнка польская, а шоколадки швейцарские. Короче, привет от НАТО.

– Мы-то думали, что коза бесхозная, – как бы извиняясь, пояснил парень, сидящий верхом на башне. – Идёт такая, грустит и бекает… Ну… мы и подёргали её за сиськи. Она была не против. Честно!

– И ты тут по полю не шастай, – строго сказал разведчик в бандане. – Мин кругом понатыкано… Где свои, где укроповские – уже никто и не разберёт. Возвращайся по дороге, она укатана. Прямо по нашим следам. Тебя как зовут, пацан?

– Семён, – попробовал пробасить парнишка, неловко сплюнув себе на кроссовку.

– Понял, Сёма. А меня – Лампа…

– Как? – думая, что ослышался, переспросил Семён.

– Лампа. Знаешь, такая… с абажуром! – рассмеялся парень на башне.

– Если наши пацаны из «Спарты» будут спрашивать, говори, что Лампу и его парней с «Воробья» знаешь. Ну, давай, Семён! – крикнул на прощание Лампа и постучал прикладом автомата по крышке люка механика.

Где-то внутри БРДМ звонко звякнула почти пустая банка с козьим молоком, и «Воробей», шумно газанув, хрустя сухими стеблями подсолнуха, рванул в сторону лесопосадки.

– До свиданья! – звонким мальчишеским голосом прокричал Сёма, махнув исчезающему в густом облаке пыли «бардаку» с разведчиками батальона «Спарта» на броне. Он даже и предположить тогда не мог, как близко это самое «свидание». Выходил на дорогу Семён не торопясь, внимательно глядя себе под ноги и невольно повторяя про себя слова Лампы: «Мин кругом понатыкано… где свои, где укроповские…»

* * *

«Моя мама попала в очень сложную ситуацию. Меня рядом не было, и помочь ей по-мужски было некому. Одна предательница рассказала укропам, что моя мама – врач. За ней пришли нацики и увели к себе в штаб. Там был у них оборудован госпиталь, но раненых лечить было некому. Мама им объясняла, что она терапевт, а не военный хирург. Но ей сказали, что, если она не вылечит их раненых, они расстреляют маму и всех её родственников. Мама давала клятву Гиппократа, поэтому она начала лечить раненых националистов. А ещё мне очень жаль нашего дядю Васю. Фашисты его убили, как и его сыновей. Он был настоящим шахтёром!»

Вероника Ильинична на несколько секунд отвлеклась от чтения сочинения и обратилась к классной руководительнице 6-го «А»:

– Зоя Петровна, а мама Глухова в Мытищах сейчас?

– Не уверена… должна быть. Судя по сочинению, они всей семьёй недавно вернулись, – ответила Зоечка, как обиженная первоклассница шмыгнув носом.

– Пригласи ка её ко мне, познакомиться хочу. Ну, прямо очень хочу с ней познакомиться, – улыбнулась чему-то своему Вероника Ильинична.

* * *

Вечерело. По улице Первомайской села Червоное шли двое. Мужчина в очках с автоматом «калашникова» на худой немытой шее и женщина в старых застиранных джинсах и мужской спортивной куртке с закатанными рукавами. Это были Ксения и Медик. Шли молча. Каждый думал о своём. Медик думал о непонятной обстановке, в которую попало их подразделение в этом Червоном. Вроде как село заняли, значит, наступаем. А с другой стороны, силёнок наступать маловато. Слышал, должны грузины подойти на помощь, но, когда и сколько их будет, тоже неясно. А Ксения думала о проведённых ей медицинских манипуляциях с ранеными. С одной стороны, она сделала всё что могла. Почистила открытые раны, наложила швы, наложила шины, загипсовала закрытый перелом, даже шесть осколков вытащила из брюшной полости тяжелораненого Михая. А дальше? Как можно диагностировать без элементарного рентгеновского аппарата? Сколько ещё осколков в кишечнике у тяжёлого? Как правильно собрать раздробленную осколком голень и коленный сустав? Хорошо ещё, что Медик сохранил препараты анестезии и антибиотики.

Их отпустил Петрик. Он вошёл в учительскую, когда Ксения и Медик заканчивали накладывать гипсовую повязку на ногу одному из раненых. Они так и стояли, замерев, с перепачканными по локоть гипсом руками у единственного работающего крана холодной воды в санузле. Петрика неожиданно удивила тишина во «временной госпитальной палате». Относительно ровное дыхание пациентов, никто не стонет в полузабытье, не матерится, кляня вся и всех, и даже не курит у окна, сплёвывая красноватую слюну на чахлые цветы под окном.

– Невже вси жыви? – криво улыбнувшись, спросил командир подразделения украинского добробата.

– Як бачыте… – продолжив намыливать руки, ответила Ксения, отвернувшись.

– Ось, це зализо наша ликарка з Михая дистала, – гордо сказал Медик, передавая Петрику железную банку со звенящими в ней осколками.

– «Наша», кажеш? Ты дывыся… А казала, не хирург! Молодець, дивко! – гремя в банке осколками с засохшей кровью, искренне улыбаясь, похвалил Ксению Петрик.

– Вы меня не поняли… – перешла на русский язык Ксения, – это ещё не все. Думаю, таких железок ещё столько же осталось, но мне до них не добраться. Возможно, повреждены желудок, поджелудочная железа, селезёнка. Мне очень жаль, но без рентгена конкретнее сказать не могу. Вы же понимаете… – пыталась доходчиво объяснить Ксения.

– А ты без рентгена… Эти же как-то нащупала? – не желая ничего понимать, повысил голос Петрик, тоже перейдя на русский.

– Якось… ось саме, що якось. Це маэ робыты квалифи… квалификованый специалист, – ища в памяти правильные слова на украинском языке, с досадой ответила Ксюша.

– А ты тоди хто? – долбанув по двери кулаком, зло спросил доктора Петрик.

– Я – фахивець в иншей… в иншей галузи, – вспомнив нужное слово, ответила Ксения.

– Да говори ты уже на русском. Стоит тут… мучается, как первоклассница… – досадливо махнул рукой боевик.

– Вы говорили, что ночью ожидается медицинский транспорт для эвакуации раненых. Михая нужно эвакуировать в первую очередь. Он после наркоза будет спать ещё часов семь-восемь. Но на имеющихся препаратах его долго держать нельзя, – прощупывая пульс у раненого, сказала доктор.

– Буде, не буде… Тут покы ще бильше пытань, из цым транспортом, ниж видповидей, – тяжело вздохнув, явно думая о чём-то своём, ответил Петрик.

– Я могу сходить домой проведать мужа и маму? У мужа состояние хуже, чем у вашего брата. Вы обещали… – глядя в глаза нацику, спросила доктор. – Да и переодеться не мешает. Мокрая, как мышь…

– Буде спатыме, кажеш? Ну, йды до свого… рыбачку, – насмешливо прищурившись, разрешил боевик. – Медик, давай из нею. Повернешся разом из Чалым. Скажеш, я наказав, – строго предупредил Петрик и, грохнув дверью учительской, вышел в школьный коридор.

* * *

На удивление, двор родительского дома был пуст. Не было ни легендарного транспортного средства, ни его хозяина, ни губошлёпа Чалого. Только покосившаяся будка старого пса Верного чернела лазом под раскидистой грушей. На звук хлопнувшей калитки вышла Тамара Михайловна с ложкой в руке.

– Отпустили? – с надеждой в голосе тихо спросила пожилая женщина.

– Почти… А где дядя Вася? – обняв маму, шепнула ей на ухо Ксюша.

– А нету… уже часа три, как уехали они с этим… конопатым. Вася сказал, что за подмогой, – понизив голос, чтобы её не услышал сопровождающий, ответила женщина. – Копались сначала с машиной, а потом слышу: мотор заработал… и куда-то по улице… в ту сторону.

– А Серёжа как?

– А Серёжка твой в себя пришёл, попить попросил. Температурит парень. Так я в него успела четыре ложки бульона влить. Проглотил с голодухи-то… Васины котлеты сварила. Наваристый такой бульон получился. Представляешь? А парень мечется всё, мечется… Всё про батю спрашивает, – шёпотом закончила свой рассказ мама.

– Мне кажется, мама, я начинаю понимать, кто такой батя, о котором Сергей… Это тот пожилой мужчина с оторванной рукой. Они с ним вместе в разведке были. Погиб он… – печально ответила Ксюша, украдкой посматривая в сторону бродившего по двору Медика.

– А ты откуда… – удивилась Тамара Михайловна.

– Я ему сама глаза закрывала. Мам, давай пока об этом Сергею…

– Поняла, поняла… – промокнув слёзы фартуком, согласилась мама.

Медик, потоптавшись во дворе, сел верхом на собачью будку и, сложив ладони рупором, громко закричал:

– Чалый, ты де?

Женщины переглянулись между собой и Ксения, усмехнувшись, тихо сказала маме:

– Смотри, как разошёлся. Пусть душу отведёт, болезный, а то в штабе наоборот все на нём зло срывают.

– Чалый, ты де, помылка акушера? – с явным удовольствием продолжал орать Медик, сидя на собачьей будке.

– Послушайте, военный! – не выдержала Тамара Михайловна, – Что ж вы так о своём коллеге? Мальчик уехал с нашим родственником по селу прокатиться. Они машину сделали, да будет вам известно.

Медик заметно покраснел, спрыгнул с крыши будки и, одёрнув давно не стиранную камуфляжную куртку с лоснящимся пятном на спине, пошёл в сторону входной калитки. Дойдя до выхода, обернулся и сказал, обращаясь к Ксении:

– Ну, тоди я пишов… Велено було повертатысь. Колы Чалый накотыться, нехай бижыть до штабу. Петрик дизнается про ёго прогулянки, голову видстрилыть, идиоту.

– А ты этому Петрику и не рассказывай про мальчишку… – вдруг перебила Медика Тамара Михайловна. – Вернётся – сам расскажет.

Медик ничего не ответил на совет старой учительницы, только поправил «профессорские» очки на толстом носу с красными прожилками и вышел на улицу.

– Между прочим, бывший декан Луцкого университета. Биологию читал, – неожиданно тихо сказала Ксения, брезгливо глядя на бурое пятно между острых лопаток уходящего Медика.

– Профессор? Значит, идейный. Для таких Бандера – бог! Точно расскажет про мальчишку, падлюка… – так же тихо ответила школьная «учителка» с сорокалетним стажем.

– Мам, а где наш Верный? – подцепив носком кроссовки собачью цепь, спросила Ксюша.

– Отпустила я его. Уж очень он на фашистов на этих кидался. Сказали, что пристрелят. Правда, неделю по ночам приходил, кормила я его. А потом пропал. Людка Палий говорила, что видела, как кто-то из нациков стрелял по нему, но не попал. С тех пор Верный и не приходит.

– Жалко. Папа и Сёма его очень любили. Ну что? Пошли моего «мужа» перевязывать. А, свекровь? – как-то печально улыбнувшись, сказала Ксюша. – Слушай, мам, вот бы у дяди Васи всё получилось. Знаешь, какой он геройский мужик… а машина у него… Ух!

Женщины обнялись и пошли в сторону крыльца дома. Но не дошли…

– Тамара Михална… Ксеня! – послышался из-за забора писклявый голос соседки.

Это была Людмила Палий. Бывшая непутёвая одноклассница Ксении и бестолковая ученица Тамары Михайловны. Неряшливо одетая, неухоженная молодая ещё женщина выглядела как продавщица «недельных» пирожков на ж/д перроне. Облокотившись на соседский забор, Людка с пьяной печалью в глазах смотрела на них, соорудив на одутловатом лице что-то наподобие скорбного выражения. Уходить она явно не собиралась. Отправив маму готовить перевязочный материал и медикаменты, Ксюша, застегнув свою спортивную мужскую «абибасовскую» куртку под самое горло, медленно пошла к забору.

– Тебе что-то нужно? Так вроде не воскресенье… не подаём сегодня. Хотя… вон груш нападало. Пособирай… они, кстати, с мясом, – с удовольствием съехидничала Ксения.

– Ну, зачем ты… – неожиданно всхлипнула Людка, – я с соболезнованиями, а ты меня унизить хочешь. Что война проклятая делает с людями… Черствеет сердцем народ. Ты у Митрича гробик заказывай, подруга. Он настоящий сделает, из досок, а не из фанеры. А хочешь, я с ним поговорю. Он мне, бесстыдник, должен за одну маленькую услугу. Скидку сделает. А мы свои люди, сочтёмся.

– Ты чего мелешь, дура? – прислушиваясь к звукам в доме, крикнула Ксения, невольно сжимая кулаки. – Какой тебе гробик?

– Да что ты, подруга? Что ты? – отшатнулась от забора неприятная личность. – Дядьку вашего после обеда убили. Вот… вижу, что новость это для тебя… Как и кто – не знаю, но труп дядьки твоего обгорелый и сгоревшую его машину сама видела. Туда сейчас укропчики на броне поехали. Я как раз тут с одним…

– Где это было? Как? Вот же вы твари… Зачем… – с ненавистью глядя на перепугавшуюся по-настоящему Людку, зло выдавливала из себя Ксения.

Не до конца ещё воспринимая всю глубину случившейся трагедии, Ксюша заметалась вдоль старенького деревянного забора, обдирая руки об облупившуюся краску. Невольно схватила в руки неизвестно откуда взявшуюся старую лопату и, замахнувшись на соседку, закричала:

– Говори, гадина!

– Не знаю, говорю тебе… Лежит чёрный весь, а из него дым… – отбегая на безопасное расстояние, заверещала дурным голосом Людка.

Потом, скрываясь за заросшим малиной забором, всё же оглянулась и насмешливо крикнула:

– Так что? Говорить мне с Митричем? Он мне скидку на гробик сделает!

Сухой ком земли разлетелся на мелкие кусочки, ударившись об угол соседского сарайчика.

* * *

«Чтобы не нарваться на опорник нациков или патруль, я пошёл заброшенной дорогой между высохшими совхозными ставками. Но, оказывается, прятался не только я. Этой же дорогой возвращались разведчики украинского штурмового батальона. Они окружили меня и поймали. Я начал им врать про козу, но они мне не поверили. Смеялись и сказали, что я “москаль” и “засланный казачок”, потому что не умею говорить на украинском языке. Сказали, что в штабе со мной разберутся. Связали меня и взяли в плен.

Ночевали мы в заброшенном доме. Там я познакомился с ещё одним пленным. Раненый боец рассказал мне по секрету, что он разведчик из батальона “Спарта” Донецкой республики и что его позывной Гаврош. Гаврош придумал план, как мне убежать из плена и передать секретные сведения в штаб “Спарты”. Оказывается, “немцы” в деревне Червоное делают засаду на наши танки. На фронте “немцами” называют украинских “нациков”, потому что у них над окопами и блиндажами висят фашистские флаги со свастикой. И они везде рисуют кресты. Суки! (Моя тётя Оля – учитель и сказала, что это слово разрешается, потому что оно литературное).

Ночью я попросился в туалет. Меня вывел грузин Мамука. Он тоже укроп, хоть и не украинский. Меня развязали, а я сначала спрятался в саду, а потом убежал. Я выбежал на кукурузное поле, но оказалось, что оно заминировано. Нацики погнались за мной, но испугались, что подорвутся на минах, и дальше не пошли. Один бандеровец орал, как псих: “Спиймаю, пририжу молого москалёнка!” Они по мне из автомата стреляли и минами сыпали. Мне было очень страшно. До самого утра я простоял на коленях на этом минном поле. Всю ночь я думал о маме. Как она там без меня? Ей, наверное, в сто раз хуже, чем мне. Но моя мама сильная. И я буду сильным».

– Зоя, как там мой платочек? – оторвавшись от чтения, спросила директриса, невольно проверяя свои карманы.

– Никакой, Вероника Ильинична, – честно призналась Зоечка, пряча мокрый насквозь директорский платок в крупную клетку. – У меня салфетки есть, – прогундосила девушка, громыхая ящиками стола.

– Давай… – кивнула педагог со стажем и, не стесняясь, громко высморкалась.

«Укропы сами боялись, что их засекут, поэтому они, забрав раненого Гавроша, ушли в Червоное. А я стоял на минном поле и не знал, что мне делать. Идти спасать маму и бабушку или возвращаться к нашим и рассказать про дядю Гавроша. Решил идти к нашим. Вместе мы спасём и бабушку с мамой, и дядю Гавроша. Шёл всю ночь. К утру вышел на блокпост ДНР и всё рассказал нашим бойцам. Командир блокпоста связался с другим командиром и рассказал всё обо мне».

* * *

Семён шёл, пока мог различить под ногами заросшую сухой травой узкую дорогу. Эта заброшенная дорога шла по невысокой дамбе, разделяющей два высохших искусственных водоёма. Когда-то здесь разводили карпа, карася и толстолобика, а теперь даже лягушки засохли в растрескавшемся иле. Правда, комаров-кровососов по-прежнему хватало. Сёма прибавил шагу, натянув на голову капюшон ветровки. Миниатюрные безжалостные «погружные насосы», вызывая стойкую аллергию у барабанных перепонок своим невыносимым звоном, целыми эскадрильями впивались во все открытые участки тела.

– Вот суки! – крикнул подросток литературное слово и сильно ударил ладонью сам себя по лицу.

Забыв о маскировке, о том, что ему только что говорили парни о минах, разбросанных по обочинам, Семён побежал. Он понимал, что, пока он находится в непосредственной близости от этих пересохших водоёмов, его будут наперегонки жрать и причмокивать эти мерзкие крошечные вампиры. И тут уже было не до соблюдения правил разведчика, коим Семён себя начал представлять последние сутки.

Удар был не сильным, но выверенным по профессиональным меркам. Его вполне хватило, чтобы сорокапятикилограммовый подросток, потеряв равновесие, упал и потерял сознание на пять секунд. Возле лежащего навзничь Семёна присели на корточки двое. Парнишка пришёл в себя, часто-часто заморгал и сморщился от бьющего в глаза яркого луча фонарика.

– Живой… пацан, девка? – спросил мужской голос слева.

С головы Семёна сдёрнули капюшон. В лицо брызнула холодная вода из фляги. Кто-то рывком дёрнул его за плечи и посадил.

– Как ты, биджё? Живой? – спросил низкий мужской голос с кавказским акцентом.

– Жи… живой, – осторожно трогая затылок, ответил мальчишка.

– Пацан, – усмехнулся голос слева. – Идти сам сможешь, «москалёнок»?

– А вы… а вы зачем? – потирая ушибленную шею и затылок, чуть заикаясь, попытался спросить парнишка. – Вы наши или…

– Ваши, ваши… – тихо засмеялся голос из темноты. – Мамука, у тебя ещё стяжки остались? Стяни этому спиногрызу руки.

Мамука, как пушинку, поднял и поставил Семёна на ноги. И, убедившись, что тот держит равновесие, завёл парню руки за спину и стянул капроновой стяжкой.

– Не болна? – игнорируя мягкий знак, спросил Мамука.

– Не очень, – пошевелив пальцами, ответил Семён.

Теперь они шли втроём. Впереди Семён видел широченную спину Мамуки, а сзади его постоянно подталкивал тот… второй. Шли молча и быстро. Один раз только Мамука, обернувшись через плечо, спросил:

– Демон, зачем нам этот малчишька? Он, наверна, домой к маме шёл, а мы ему руки… Давай, генацвале, спросим его и отпустим.

– Да «сепар» он, я таких за версту чую. Русня голимая… Шпионит тут, сучонок. И ещё… Я Димон, а не Демон. Сколько можно тебе говорить? Или у грузинов что Димон, что Демон – один хрен?

– Ладна… Димон. Малчик, ты куда идёщь? – остановившись, спросил Семёна Мамука.

– В Червоное. У меня мама с бабушкой там, – не задумываясь, ответил Семён.

– О! Что я тебе говорил, Мамука? По пути нам, оказывается. Вот придём и выясним. А пока молча. Только пискни мне, – приложив палец к губам, почти шёпотом ответил Димон и подтолкнул Семёна вперёд.

– К маме идёт… Демон, – тяжело вздохнув, тихо повторил Мамука и пошёл вперёд.

Так они шли ещё часа полтора. Обходили перекрёстки дорог, быстро перебегая открытые места, продирались сквозь густой кустарник лесополосы, изредка подсвечивая себе под ноги фонариком. Наконец поступила команда залечь. Впереди, на краю яблоневого сада, прикрытый от дороги густым кустарником, просматривался небольшой бригадирский домик садоводов. Димон приложил палец к губам, приказывая лежать молча, а сам осторожно пополз по направлению к домику. Минут через пять он вернулся уже пешим порядком и, улыбаясь, сказал:

– Подъём! Важа тоже пришёл не с пустыми руками. Пошли, они там уже ужинать без нас начали.

Мамука при слове «ужин» заметно возбудился и, резко дёрнув Семёна за связанные руки, поставил его на ноги.

– Больно… – невольно простонал парнишка.

– Шени деда… мальчи, – ругнулся по своему Мамука, толкнув в спину Семёна.

Бригадирский домик был разделён на два помещения. В первом, которое побольше, сидели двое. В углу в дровяной печи тихо гудел огонь, отбрасывая тусклые пятна света по стенам, лицам и потолку. На печи стояли две открытые большие банки «натовской» тушёнки и кружки с водой. По расслабленным лицам двоих присутствующих было видно, что бойцы уже приняли на грудь. На импровизированном столе из неокрашенных досок лежала полупустая фляга, два пустых пластмассовых стакана и один надкушенный жёлтый огурец. По слегка задымлённому помещению из открытых банок с иностранными надписями на этикетках быстро распространялся какой-то странный запах, совсем не похожий на запах мяса.

– Э… а у них что кушают из этого? – с недоумением в голосе спросил у вошедших второй грузин этой группы, брезгливо толкая разогретую банку длинным ножом.

– Ну, ты, Важа… – весело заржал его напарник Паша. – Это ж америкосовская тушёнка. Они бизонов жрут! Тут кусок бизона внутри.

– Так мясо не может пахнуть, генацвале. Так купорос пахнет, – огрызнулся Важа, сморщив свой орлиный нос.

– Они, наверна, шерсть с бызона забыли почистыт, – серьёзно предположил Мамука, чем вызвал смех у проголодавшихся мужиков.

Димон взял Семёна за шиворот и втолкнул в соседнее крохотное помещение. Мальчишка споткнулся обо что-то, потерял равновесие и неуклюже упал. Оказалось, что упал он на лежавшего на полу человека. Невидимый незнакомец тихо застонал, закашлялся и недовольно сказал:

– Да что ж ты… осторожно. Вправо скатись, там место есть.

– Извините, ничего не видно. И руки у меня… – несмело ответил несовершеннолетний пленник, перекатываясь в сторону.

– Ты что, ребёнок или женщина? – услышав высокий голос, спросил первый пленный, приблизив своё небритое лицо к лицу Семёна.

– Не ребёнок я… – с некоторой обидой в голосе ответил Семён. – Подросток, в смысле юноша… уже.

– Понял. Зовут как? И чего здесь? – тихо спросил мужчина, подавляя приступ кашля.

– Семён я. Сказали, что я «сепарский» разведчик. Сказали, что в Червоное поведут в штаб на допрос, – как-то даже с гордостью ответил Семён.

– Дела… А ты, значит, не разведчик?

– Не… – коротко ответил Сёма, понимая, что правду сказать незнакомому не может, а про козу этому дяденьке врать не стоит.

– Сбежать не пробовал? Бегаешь хорошо? – придвинувшись ещё ближе, спросил соратник по несчастью.

– Ну… я спортом занимаюсь. В хоккейной команде у меня четвёртый результат по скорости, – ответил Семён, ещё не совсем понимая, к чему этот разговор.

– Тогда слушай меня внимательно, хоккеист, – прошептал прямо в ухо Семёну раненый мужчина, вплотную прижимаясь к мальчишке. – Запоминай. Меня зовут Гаврош. Я – разведчик специального разведывательного батальона «Спарта». Наша группа получила задание… Подожди, может, ты боишься?

– Нет, я Лампу знаю…

* * *

Женщины уже заканчивали делать перевязку раненому Сергею. У кровати лежали окровавленные старые бинты и тампоны. А рядом на табуретке стоял металлический кухонный поднос с разными бутылочками и шприцами да поблёскивали нержавейкой медицинские инструменты. Буквально на минуту Сергей очнулся. Совпало так, что как раз в это время Ксения, обняв и крепко прижав к себе раненого, посадила его на постели для удобства перевязки. Их лица оказались очень близко друг к другу. В это время Тамара Михайловна виток за витком «окукливала» мощный торс мужчины бинтами. Неожиданно взгляды молодых людей встретились. Ксения перестала дышать и смущённо замерла, не зная, что сказать.

– Я помню… – тихо сказал Сергей, положив свою большую руку на руку женщины, – ты жена моя… Ксения.

– Правильно, сынок, правильно… А я – мама… тёща твоя, – с улыбкой поддержала разговор Тамара Михайловна, помогая Ксении укладывать Сергея на чистую простынь.

– Не переживайте, Сергей, этот «брак» временный. Можно сказать… договорной, – неожиданно краснея, ответила Ксюша, одной рукой поправляя на себе сбившуюся на груди тоненькую блузку. – Дам развод, когда поправитесь.

На губах мужчины появилась неприметная улыбка. Но внезапно он, стиснув зубы, протяжно застонал, его лицо исказила безобразная судорога… Сергей зажмурил глаза и, откинувшись на подушку, опять потерял сознание.

– Это так ему больно, доченька? – всхлипнув, спросила Тамара Михайловна.

– Да, мама… Это его из-за контузии так ломает, – положив на лоб Сергея холодное полотенце, тихо ответила Ксения. – Его к специалистам срочно надо.

– А цвет глаз-то у вас одинаковый. Говорят…

– Мам, давай про цвет глаз как-нибудь в другой раз, – резко перебила свою помощницу Ксюша, внезапно вспомнив про беду с дядей Васей.

– Прывит, красуня! Де твий чоловик? – как гром среди ясного неба, неожиданно раздался громкий мужской голос.

В комнату шумно и бесцеремонно вошли три мужчины с автоматами в руках. Двоих из них Ксения знала. Это были Цыган и Медик. Третий, быстро заглянув в каждую дверь дома, коротко сказал:

– Чисто! – и встал на выходе из комнаты.

– Давайте, панове, на выхид! – грубо продолжил Цыган. – Петрик наказав доставыты вас у штаб у будь-якому выгляди. Зрозумила мене, стерво? В будь-якому! – хищно улыбаясь, закончил свою речь Цыган, не сводя похотливого взгляда с мокрой от пота блузки, прилипшей к груди Ксении.

– Да вы что, с ума посходили, люди добрые? – запричитала Тамара Михайловна, пробуя заслонить собой дочку.

– Видийды, матир, про тебе ничого не говорылы, – грубо оттолкнув пожилую женщину, сказал третий нацик.

– Ося, угомонякайся. Там Михе стало гирше, – подойдя к Ксении, коротко пояснил Медик. – Лучше не сопротивляться.

Тем временем тот, кого Медик назвал Осей, подошёл к кровати, на которой лежал без сознания Сергей. Опрокинув таз с красной от крови водой и раскидав ногами груду грязных бинтов, Ося стащил с раненого простынь и, покачав головой, сказал:

– Цыган, дывыся який вин здоровый. И лежачий… Як мы його потягнемо? Це ж центнер! Вставай, падаль, – крикнул правосек и ударил берцем по ножке кровати.

– Та вин и непритомный. Блидный, як смерть. И кровища… – поддерживая побратима, сказал своё слово Медик, незаметно переглянувшись с Ксенией.

– Сказали обох привесты, значить, обох… – решительно сделал шаг вперёд Цыган.

– Та краще прыстрелыты цього амбала, ниж повторы версты по сонцю його на соби тягты, – начал выходить из себя Ося, представив себе, как они будут переть по жаре этого стокилограммового гиганта до штаба.

– Твоя правда, братыку! – неожиданно согласился Цыган, передёрнув затвор своего автомата.

После этих слов Тамара Михайловна схватила с подноса с инструментами какую-то блестящую железку и со словами:

– Не дам, ироды! – бросилась на Цыгана.

Но, видно, в здоровенном мужике ещё осталось что-то человеческое. Он аккуратно перехватил руку разбушевавшейся бабушки, осторожно отобрал у неё скальпель и насильно усадил на кухонную табуретку со словами:

– Почекайте, матусю, разберемося…

По примеру мамы действовала и Ксюша. Схватив с печки пятилитровую кастрюлю с только что закипевшей водой, она закричала шагнувшему к ней Осе:

– Назад, тварына! Обварю и никто тебя, суку, лечить не будет. Докторов тут, кроме меня, нет. Уродом был, уродом и сдохнешь!

Такого поворота событий никто из боевиков не ожидал. Цыган и Ося стояли молча, переглядываясь, и явно не понимали, что им делать дальше. На «помощь» всем пришёл Медик.

– Идиоты! – закричал бывший декан Луцкого университета, поправляя свои уродливые очки. – Стреляты чоловика команды не було. Вид цеи пани життя нашого побратыма зале-жить, – показывая в сторону Ксении, кричал Медик, багровея лицом. – А вин – брат нашого командыра. Розумиете? Никуды цей падло не денется. Сам сдохне…

– Это ты сдохнешь… фашист недорезанный, – держась за сердце, нервно перебила его Тамара Михайловна.

– Беремо ликаря и йдемо. Акуратно беремо, Цыгане! – повысил голос Медик.

Со словами Медика согласились. Никто из выполнявших приказ Петрика не хотел попасть этому садисту в немилость. Ксении дали время переодеться в чистую одежду, а бабушке – выпить лекарство, чтобы успокоить разбушевавшееся сердце.

* * *

При желании до Червоного можно было дойти минут за сорок. Но в том-то и дело, что желания такого у группы разведки добровольческого националистического батальона не было. В бригадирском домике было не очень уютно, зато спокойно. Никто тут не насиловал своими идиотскими приказами, ночными ротациями и вылазками по минным полям. Непрерывной линии фронта здесь давно уже не было. Противники «дёргали» друг друга нечастыми разведками боем, напоминая о своём присутствии. Да снайпера зарабатывали «наличку», охотясь за головами, удачно пойманными в прицел снайперской винтовки. После вчерашнего боестолкновения, в ходе которого «покрошили» минами группу донецких разведчиков, «сепары» сюда не сунутся. Ну, разве что за червивыми яблоками в сад полезут.

После второй фляги самогона было принято решение доложить по рации в штаб в Червоное, что они пока в засаде, в пяти километрах от места дислокации. Так и поступили. В смешанной по национальным признакам группе были разные люди. Месяц назад один взвод разведчиков из «грузинского национального легиона» передали для усиления отдельной мобильной группе из Луцкого батальона добровольцев, которой командовал Петрик. Группе была поставлена задача – захват территорий «серой зоны» и постепенное выдавливание сепаров из прилегающих к ней населённых пунктов. Боевого слаживания между националистами двух не граничащих друг с другом государств практически не потребовалось. Все бойцы были матёрые и с приличным боевым опытом.

Во втором небольшом помещении бригадирского домика, где когда-то хранились инструменты садоводов, стремянки и аппараты для опрыскивания, тесно прижавшись друг к другу, лежали два пленника. Один, лет сорока, был ранен. Два ножевых ранения и контузия не позволяли пленнику всерьёз думать о побеге. Второй, совсем мальчишка, испуганно сопел и внимательно слушал то, что ему тихо говорил на ухо старший товарищ.

– Ты всё понял, парень? – прямо в ухо Семёну прошептал Гаврош.

– Да… – кивнул головой подросток.

– Не боишься?

– Немножко… – после небольшой паузы сознался Сёма, по-мальчишески шмыгнув носом.

– Молодец, так и должно быть, – выдохнул, подавляя стон, Гаврош. – А ты теперь полежи минут десять, соберись с мыслями. Прокрути у себя в голове все свои действия и… с Богом.

– А как же вы, дядя Гаврош?

– А об этом поговорим, когда встретимся, сынок, – шепнул разведчик, несильно боднув Семёна окровавленным лбом. – Ты, главное, дойди! А дойдёшь… значит, наши парни не зря…

Они замолчали, задумавшись каждый о своём. А за перегородкой, в комнате, где стоял стол с четырьмя топчанами, шли свои разговоры. Несмотря на скверный запах «натовской» тушёнки, импортный продукт был съеден и запит местным отечественным самогоном, что стопроцентно давало гарантию от отравления заокеанским мясом бизона.

– А вот где в Грузии у вас самое вкусное вино делают, Важа? – сонным голосом, протяжно зевнув, спросил Димон.

– В Кахетии, дорогой! Конечно, в Кахетии, – бросив докуренную сигарету в пустую банку из-под тушёнки, ответил грузин.

– Демон, если хочешь попить настоящего Саперави, в Имерети ехать надо, – перевернувшись на спину, посоветовал Мамука, выпуская из могучих лёгких облако табачного дыма.

– Мамука, ну я же тебе говорил, чёртов ты грузин… – начал заводиться Димон. – Димон я, а не Демон!

– Э! Слюшай, хохоль! Ты зачем так про грузин? Грузины не черти! Запомни! – откровенно возмутился, чуть не упав со своего места, Важа. – Мамука, а скажи мне, генацвале, где у вас в Имерети ты виноградники видел, из которых Саперави делают?

– Это у нас нет виноградники, ты хочешь мне сказать, шени деда… – чёрной глыбой развернулся на своём топчане Мамука. – Это у нас в Имерети нет виноградники?

– Да, заткнитесь уже! Разорались! Вино, вино… Пил я как-то ваше вино. Кисляк какой-то! – вступил в разговор четвёртый участник разговора, которого все звали Паша. Причём ударение в этом простом имени ставили на вторую гласную.

– Э! Ты ненормальный, Паша? Зачем такие слова про вино говоришь? – возмутился Важа. – Запомни, брат. Есть только два определения качества грузинского вина. Хорошее и очень хорошее!

– Важа, а ваша чача вкусней, чем наша горылка? – поддержал серьёзную тему Димон.

Неожиданно для всех в паузе их полупьяной перепалки прозвучал высокий мальчишеский голос:

– Мамука! Дядя Мамука, мне выйти нужно. Срочно…

– «Выходи» себе в штаны, пацан, я разрешаю, – пьяным голосом выкрикнул, тупо заржав, Паша.

– Мне по-большому… – после некоторой паузы конкретизировал Семён.

– Вот сучонок. Обожрался чего-то. Нужно вывести. Обделается – будем нюхать всю ночь. Паша… – недовольно сказал Димон.

– А что Паша? Он Мамуку звал, – усмехнувшись, ответил «нацик», перевернувшись на другой бок.

Мамука, недовольным тоном сказав что-то по-грузински, встал со своего топчана, подошёл к проёму в стене и, протяжно зевнув, сказал:

– Выходи, биджё. Пойдём проветрымся.

Встать на ноги в темноте с завязанными назад руками было сложно и… больно. Но Семён справился. Войдя во вторую комнату, он смог рассмотреть своих мучителей. В комнате было относительно светло, горели две свечи и керосиновая лампа. Привлекли внимание шевроны на рукавах Мамуки и у второго грузина. Шеврон в форме щита с изображением головы оскалившегося волка. Над головой волка был белый флаг с четырьмя красными крестиками. А по периметру надпись латинскими буквами. Надпись Семён тоже запомнил. «Англичанка» бы им гордилась. «GEORGIA NATIONAL LEGION» – было написано на шевронах Мамуки и Важи.

Держа за плечо подростка, Мамука вывел его из домика. Ночь была прохладной и тёмной. Низкие кучевые облака «пугали» завтрашним дождём и нелетним похолоданием.

– Ну, что… ты давай на этот дерево, а я там… на тот, – усмехнувшись, предложил Мамука и рывком расстегнул ширинку, будто затвор автомата передёрнул.

– А как? Мне по-большому… очень надо, – смущённо ответил Семён и повернулся к грузину спиной, показывая связанные руки.

Мамука что-то пробурчал на грузинском, сплюнул и, вытащив из нагрудных ножен десантный нож, перерезал у Семёна капроновую стяжку на запястьях. От неожиданного болевого ощущения парень негромко застонал.

– Не ной, не девачка… иди вон туда… подалще, – брезгливым тоном скомандовал грузин, отправляя нож на штатное место и двумя пальцами тыча себе в глаза. – Давай быстро. И смотры, я тебя выжу.

Семён отошёл к третьей по счёту яблоне и присел. Поднатужившись, смог оформить «звуковое сопровождение». Получилось громко и реалистично.

– А! Шени деда… Ты со мной жопой разговаривать хочешь? Отойди далще… ещё далще давай! – недовольно крикнул брезгливый грузин.

– У меня руки от этой стяжки занемели, дядя Мамука, – пояснил Семён, негромко пукнув.

– Слюшяй, не говори со мной! А! Давай мольча! – негромко крикнул легионер и, развернувшись спиной, присел на корточки и закурил.

Прошло минуты три-четыре. Мамука щелчком отправил докуренную до фильтра сигаретку в темноту и, не оборачиваясь, спросил:

– Как ты, биджё? Уже?

Не услышав ответ, резко развернулся и, уже предчувствуя беду, крикнул во весь голос:

– Биджё! Выходи, маленький ишак! Стой на место, я тебя вижу. Придёшь, уши оторву!

А ни хрена ты его не видел, Мамука! В это время Семён бежал. Он бежал так быстро, как не бегал ещё никогда в жизни. Спотыкался в кромешной темноте о камни и комья пересохшей земли, падал, путаясь в колючей поросли шиповника, поднимался и опять бежал. Сухие ветки старых яблонь больно хлестали его по лицу, раздирая в кровь щёки и шею. Но не это было сейчас главным. Главным была свобода, план действий и военная тайна, которые ему доверил раненый разведчик батальона специального назначения «Спарта» ДНР дядя Гаврош.

Погоню организовали быстро. Стянув ноги пленного Гавроша дополнительными капроновыми стяжками, боевики бросились в погоню. Направление движения беглеца определили сразу. Бежал-то к своим. Растянувшись в неширокую цепь, мужики, изредка переругиваясь, бежали в северо-восточном направлении. Поочерёдно то один, то другой ненадолго включали фонарики, ища следы убегавшего парнишки.

– Ближе ко мне, парни! Его левее понесло. Тут ветка сломана… свежак, – кричал в темноту опытный разведчик Димон, подсвечивая направление фонариком.

– Мамука, ну ты, бля…

– Сам ты… Мне что… рядом с ним сидет? Поймаю, горло резат буду! – задыхаясь от быстрого бега, раздражённо коверкал слова грузный Мамука.

– Сначала поймай, гамаржопа хренов! – орал на бегу Димон, всматриваясь в пятно света от фонаря.

Немного паникуя и плохо ориентируясь в темноте заросшего сада, Сёма несколько раз терял правильное направление движения. Небо не помогало. Изредка сквозь плотную облачность появлялись звёзды, но Млечного Пути, на который нужно было ориентироваться, со слов дяди Гавроша, видно не было. Неожиданно закончился яблоневый сад, и перед Семёном открылась невысокая чахлая стена кукурузного поля. Поле было вдоль и поперёк прорежено траками танков и БМП, и надёжно спрятаться на нём было просто невозможно. А тут ещё совсем рядом блеснул луч фонаря и послышался голос этого ненормального следопыта Димона:

– Сад заканчивается! Он где-то рядом должен быть… Выходим на дорогу и слушаем! Если по кукурузе побежит, услышим.

Семёну ничего не оставалось делать, как, быстро перебежав дорогу, врезаться в сухие стебли кукурузы. Пробежав метров пятьдесят, он понял, что нужно остановиться. Иначе громкий неприятный шелест сухих листьев выдаст его. А, как только его услышат, начнут стрелять. Верхушки недоразвитых мёртвых стеблей кукурузы едва доходили парню до подбородка. Семён остановился, попятившись, интуитивно нашёл самое густое пятно среди пожухлых стволиков, развернулся лицом к саду, упал на колени и замер.

Минуты через три практически одновременно на дорогу, разделяющую яблоневый сад и кукурузное поле, выбежали четверо вооружённых боевиков. Как назло, облака на несколько секунд разошлись, дав возможность тоненькому молодому месяцу посмотреть на израненную боями землю. «Всё… Заметят», – крепко-крепко зажмурив глаза и пригнув голову, подумал Семён. Выбежавший на дорогу последним здоровяк Мамука пробежал по инерции ещё метров десять по кукурузному полю, оставляя после себя заметную протоптанную борозду. Но его остановил истошный крик земляка Важи:

– Мамука! Стоять, идиот! Мины!!!

Мамука резко остановился, будто натолкнулся своим огромным туловищем на невидимую стену, которую не смог пробить. Потом зачем-то поднял руки над головой и виновато посмотрел на товарища.

– Разворачивайся на одном месте и медленно выходи по своим следам к нам. Хлопцы, садимся и подсвечиваем ему, – неожиданно быстро среагировал на ситуацию Паша.

Все так и сделали. Сев на корточки, навели лучи своих фонариков на борозду в рядках кукурузы, которую после себя оставил гигант Мамука. Грузин выходил долго. Его горбоносое широкое лицо было сковано животным ужасом, по небритым щекам легионера градом тёк пот.

– Там мин натыкано, как блох у бешеной собаки. Наши хлопцы ставили неделю назад, – похлопав по мокрой спине Мамуку, попробовал успокоить грузина Паша. – Надо было у Петрика прибор ночного видения взять.

– Надо было… Приказ был – до темноты вернуться. Я думаю, пацанчик там, – кивнув на чернеющую стену кукурузы, тихо сказал Димон. – Стоит, смотрит на нас и ржёт. Да, Мамука?

– Спиймаю, пририжу малого москалёнка! – нарочито громко сказал Паша, надеясь, что его слышат там, на минном поле.

Лицо грузина Мамуки исказилось от злобы и ненависти. На висках и толстой шее вздулись и часто запульсировали паутины вен. Набрав воздуха в свои мощные лёгкие, он заорал в темноту, путая русские и грузинские слова:

– Биджё! Я тебя резать… Моди, моди ак, шени деда! Съем твоё серьце… Сука-а-а!!!

Внезапно Важа, подбежал к краю кукурузного поля и, направив автомат ровно посередине высоты стеблей, нажал на спусковой крючок. Длинная автоматная очередь разорвала ночную тишину в клочья. Важа медленно перемещался вдоль кукурузного поля, посылая в темноту ночи пулю за пулей. Ему что-то кричал и размахивал в темноте руками Паша, боясь подойти ближе. Но Важа ничего не слышал, он убивал сбежавшего двенадцатилетнего русского мальчишку, своим побегом унизившего опытных бойцов. Но выпустить весь рожок патронов, грузину было не суждено. Неожиданный взрыв под ногами стреляющего легионера положил конец сумасшествию. Взрыв был не сильный, скорее, оглушительный хлопок. Трое стоявших в десяти-двенадцати метрах от него боевиков, как по команде, упали на землю.

Потом был душераздирающий крик подорвавшегося на мине Важи. Он крутился на одном месте, бодая лбом сухую землю, как поломанный волчок. А дальше была суета, блики зажжённых фонариков, непонимание происходящего, белые, запутанные в темноте бинты… И всё это на фоне извращённых ругательств, от которых вяли уши у «столичного» подростка, и дикие вопли и истерика Важи на родном грузинском…

– «Лепесток»… ты на мину «Лепесток» наступил, Важа, – пытался объяснить раненому Паша, как будто это что-то меняло. – На хрена ты туда пошёл, брат? И какого лешего ты в кроссовках, а не в берцах? Может быть, и не так всё было бы… – сквозь зубы процедил боевик, отводя взгляд от болтающегося на сухожилии обломка голеностопа Важи.

– Всё! Уходим. Пошумели и хватит. Если не свои, то сепары сейчас начнут сюда насыпать, – серьёзным тоном сказал Димон. – Паша, уколи этого… орёт, как свиноматка на родах. Мамука, чего стоишь, потеешь? Перетяни жгутом ногу выше колена своему земляку. Я возвращаюсь в хибару, забираю орка, и быстро уходим в Червоное.

– А это? – спросил Паша, ткнув стволом автомата в болтающуюся на одном сухожилии правую стопу в «адидасовской» кроссовке.

– Отрежь и выбрось, – зло процедил Димон, на всякий случай направив ствол автомата в сторону Мамуки, что-то хрипло причитавшего на грузинском.

Медицинские манипуляции заняли ровно три минуты. Семён услышал, как что-то тяжёлое, прошелестев по верхушкам стеблей кукурузы, упало метрах в пяти от него.

– Я понесу брата, – коротко сказал Мамука, беря на руки потерявшего сознание от болевого шока Важу.

Укропы и легионеры ушли. И никто из них не задумался о судьбе мальчишки, спрятавшегося в пожухлой кукурузе. «Наверняка замочил его Важа, – наверное, так думали кровью повязанные бывалые побратимы. – А, если не он, то минами точно посекло». Почти сразу после их отхода в течение десяти минут примерно в квадрат сто на сто метров с равными временными интервалами сначала прилетели три мины укропов, а потом пять мин «сепаров». И те и другие огонь вели для самоуспокоения. На шум. Ночью спать надо.

И всё это время в пятидесяти метрах от края поля, чтобы не уснуть и не упасть совсем ещё детской физиономией на прикопанную впереди мину, стоял на коленях, держась руками за чахлые стволики кукурузы, двенадцатилетний паренёк с крепко-крепко зажмуренными глазами.

* * *

У входа в школу Медик остановил двух парней, несущих длинные ящики зелёного цвета с маркировкой на «англосаксонском». Весь разговор Ксения не слышала, донеслось только:

– Лучше не трогай… Бухает, как не в себя… Кончил лично!

Парни пошли вниз по улице, сгибаясь от тяжёлой ноши, а Медик всё топтался на месте и не решался идти дальше. Закурил, долго кашлял, давясь едким дымом, как бы смущённо показывая Ксении, что обязательно должен докурить сигарету до самого фильтра. Потом минуту затаптывал давно не дымивший окурок и наконец страдальчески выдавил:

– Пишлы…

Дверь в учительскую была открыта. В самом помещении царил развал и разруха. Два топчана, на которых прежде лежали раненые, были вдребезги разбиты. Их поломанные доски и рваные матрасы были разбросаны, как после приличного шмона на «строгой зоне». На уцелевшем топчане угадывалось лежащее тело, с головой укрытое какой-то цветастой простынёй с огромным кровавым пятном в центре. Возле тела на единственном целом стуле сидел Петрик. На его коленях лежал автомат, а в руках он держал на две трети пустую бутылку самогона. Под его ногами лежала такая же, но пустая. Увидев вошедших, Петрик резко развернулся и, криво улыбнувшись, сказал, обращаясь к Ксении:

– Прыйшла? А казала… а казала, шо вин буде житы.

– Как? Этого не должно было случиться… Мы его стабилизировали! – взволнованно глядя на укрытое простынёй бездыханное тело Михая, тихо прошептала Ксюша, невольно заплакав.

– Да не истери ты так… не истери, – начав, спьяну путать русский язык с украинским, попробовал успокоить доктора Петрик. – Не твоя вына, ликарю. Хтось горылку цым двом выродкам прынис. Нажрались, сволочи. Потом подрались. Чы то самогон не поделылы, сучьи морды, чы то очередь, кто тебя первым трахнет… Короче, уронили его спящего… Братыка мого… На рану впав, кровотеча, мабуть, видкрылася, – пьяно всхлипнув, произнёс Петрик, положив свою руку на кровавое пятно на простыни.

– Этого я боялась больше всего. У нас даже ста граммов крови в запасе нет. Переливать нечего, – как бы оправдываясь, прошептала Ксюша.

– Так, не прыходячи до тямы, и помер мий братык, – как будто и не слыша, что только что говорила Ксюша, выдавил из себя Петрик. И, резко крутанув бутылку, вставил её горлышко в свой перекошенный рот.

Сделав несколько крупных глотков, «герой майдана» оторвался от бутылки, развернулся и удивлённо посмотрел на Ксюшу и Медика. Создавалось такое впечатление, что память стёрла у него последние пятнадцать минут жизни и он только что увидел вошедших. Чтобы как-то вернуть к действительности чуть не падающего со стула Петрика, Ксения, повысив голос, спросила:

– Когда это случилось?

– Пивгодыны тому, – неожиданно чётко ответил пьяный. – Сам очи йому заплющував. Вот этими вот руками… Представляешь?

– Мне очень жаль… примите мои…

– Колы б ты знала, як мени щкода, – неожиданно вскочив со своего места, в голос закричал Петрик. – Одын я тепер. Розумиеш?

– А ци двое де? – загораживая собой Ксюшу, неожиданно перешёл на другую тему до того молчавший Медик.

– А? – крикнул, бешено вращая зрачками Петрик, падая опять на стул. – Вышли! – и махнул рукой в сторону открытого окна, падая лицом на грудь мёртвого брата.

Медик отвалился от стены и, аккуратно отодвигая в стороны разбитую мебель, подошёл к окну. По тому, как он замер, вцепившись в раму и подоконник побелевшими пальцами, Ксения поняла, что случилось что-то ужасное. Она осторожно подошла к широкому распахнутому окну и посмотрела вниз. Помещение учительской находилось на первом высоком этаже школы. От подоконника до земли было метра два. Прямо под окном в неестественных позах лежали двое бывших Ксюшиных подопечных. Грязные бинты на голове одного и конечностях другого были размотаны и полоскались на ветру, как сигнал о капитуляции. Гипс на ногах развалился, и были видны почерневшие пальцы ног с синими ногтями. В каждого из них было выпущено минимум по десятку пуль из АКС. Лица были разбиты, окровавлены и неузнаваемы. Неожиданно Ксения и Медик почувствовали какое-то движение у себя за спиной. Обернувшись, они увидели Петрика. Облокотившись на подоконник, он посмотрел вниз и, ухмыльнувшись, удивлённо произнёс, тыкая в сторону убитых стволом автомата:

– О! Они ещё здесь…

Не ожидая от скорбящего по умершему брату такой жестокости и цинизма, Ксения отвернулась, закрыла лицо руками и расплакалась. Медик, прикрывая доктора своей тощей фигурой, незаметно сунул ей в руку что-то мягкое.

– Мне очень жаль, что всё так случилось. Очень жаль… всех. Могу я идти к раненому мужу? Вы обещали… – вытирая слёзы марлевым медицинским тампоном, тихо спросила Ксения, нерешительно двигаясь в сторону выхода.

– А ты мени бильш и не потрибна, – неожиданно спокойно ответил Петрик, жёстко посмотрев в глаза Ксении. – Зов-сим… – продолжил националист, передёрнув затвор автомата, и направил ствол в грудь доктора.

– Петрыку, не можно так! – неожиданно крикнул Медик, сделав несколько нерешительных шагов в сторону своего пьяного командира.

– Не можно? А как можно? А так? – пьяно засмеявшись, ответил Петрик, переведя ствол в сторону Медика.

– Петрыку… – испуганно выдохнул Медик, попятившись к окну.

– Жартую! Шучу я… – совсем не шутливым тоном произнёс Петрик, зло улыбнувшись Ксении. – Медыку, проводы нашого ликаря в нашу с тобою тюрьму, покы я дурныць не наробыв. Выришу, що з тобою робыты, колы протрезвию.

– Ну, зачем я вам? – заплакав, попыталась разжалобить пьяное мужское сердце Ксения. – Без моей помощи может погибнуть мой муж.

Подойдя ближе к телу своего умершего брата, Петрик вытащил из-под простыни его большую бледную руку, прижал к своей груди и задумчиво сказал, глядя в красивые заплаканные глаза доктора:

– Брат казав, що красывишои бабы, ниж ты, в житти не бачыв. Правду кажу. Говорыв… тепер уже… казав, – трезвеющим голосом закончил Петрик, внимательно разглядывая остатки самогона на дне бутылки. – Медыку, давай… Роздягай еи… Нехай Михась подывыться на свою красуню.

Медик, не задумываясь, быстро подошёл к Ксении и, схватив её за ворот спортивной куртки, рванул на себя. Старая, видавшая виды мужская футболка, затрещала по швам.

– Что вы… Как вам… Мерзавцы! Вы не посмеете! – в ужасе закричала Ксюша, пытаясь прикрыть обнажившуюся грудь разлетевшейся на две половинки футболкой.

– Это мы-то не посмеем? – похотливо наблюдая за происходящим, заорал пьяным голосом Петрик, схватив Ксению за рукав спортивной куртки и потянув к себе.

Девушка попыталась вырваться, но нацист уже не соображал, что делает. Вложив недопитую бутылку самогона в руки лежащего мёртвого брата, он ударил Ксению кулаком по лицу. Голова доктора дёрнулась, ноги подкосились, но Петрик не дал ей упасть. Он приподнял её и ударил ещё раз, потом ещё…

– Миха, дывысь! – бешено орал садист, подволакивая еле шевелящуюся Ксюшу к мёртвому брату. – Ну как? Сподо-буеться вона тоби? Вже не така красуня? «Вы не посмеете…» А мы посмели! А ну-ка иди сюда, прынцесса… Поцелуй на прощание брата или я сейчас…

Медик сделал шаг вперёд и что-то хотел сказать Петрику. Но тот повернул ствол автомата в его сторону и щёлкнул затвором.

– На место, профессор! Пусть целует… а потом я… займусь прынцессой, – криво улыбнувшись, прохрипел палач, пытаясь подтащить Ксению к лежанке с мёртвым Михой.

Лицо у Ксении было разбито. Изо рта и носа безостановочно текла кровь, капая на руку Петрика, державшую её за шею. Ксюша уже практически не сопротивлялась, понимая, что ещё один удар, и она перестанет воспринимать происходящее. Но неожиданно пришёл на помощь Медик. Он взял из рук мёртвого боевика бутылку самогона, перехватил руку Петрика и вложил в неё ёмкость с остатками мутного пойла. Это произвело впечатление на пьяного и мало что уже соображающего бандита. Он моментально отпустил слабеющую на глазах девушку, вставил в свой перекошенный рот горлышко бутылки и замер на несколько секунд. Потом резко оторвался от своего занятия, посмотрел мутным удивлённым взглядом на полураздетую рыдающую Ксению, на Медика и, пуская пьяные слюни, сказал:

– Медик… ты это. Я сейчас с ней… не могу. Ты её туда… – почему-то показывая пальцем вниз, – в тюрьму.

Медик согласно кивнул, перехватил за плечи пошатнувшуюся Ксюшу, сунул под нос открытый флакон нашатыря и, легонько подталкивая её, повёл к выходу. Уже в коридоре мужчина застегнул на Ксюше молнию спортивной куртки под самое горло, марлевым тампоном как мог вытер кровь с лица и, встретившись с ней взглядом, тихо сказал:

– Вы извините меня. Я не… Но лучше так, чем пьяная пуля в грудь. Я эту сволочь знаю… Там, куда мы идём, прохладно, я вам свою безрукавку принесу. Она на собачьей шерсти.

«Тюрьма» находилась в школьной слесарной мастерской. И отличалась от других помещений только металлической дверью на входе. Ну, как же… материальные ценности, станки… были когда-то. Часовой, молодой небритый парень, окинув похотливым взглядом фигурку Ксении, долго открывал двери, раз пять за это время подмигнув Медику.

– Навить не вздумай, хлопче! Це жинка Петрыка. Простягнеш до неи рукы, простягнеш ногы, – угрожающе предостерёг похотливого идиота, Медик. – Да ты иды, я сам закрою.

Помещение местной «тюрьмы» было разделено условно на две половины. На «мужскую» и «женскую». В «женской» находились две женщины. Одна – жена бывшего председателя местной сельской администрации, а вторая – мать «сепара», воюющего на стороне ДНР. Обеих выдала Людка Палий, получившая за это продовольственную премию. На «мужской» половине было многолюдней. Трое немолодых мужчин в гражданской одежде стояли у зарешечённого окна и «гоняли» одну сигаретку на троих. А в углу, на расстеленных прямо на полу драных матрасах, лежали двое, одетые в изодранный, пропитанный кровью камуфляж. Оба были ранены и явно неходячие. Судя по запаху, исходившему от них, раны давно не обрабатывались и перевязку им никто не делал. Сразу сориентировавшись, Ксения вцепилась в руку Медика и быстро зашептала ему прямо в лицо:

– Медик… антибиотики, обезболивающие, йод и перевязочный материал. И воды пусть принесут. Много воды…

– Да ты с ума сошла, дура? – неожиданно перейдя на русский язык, испуганно зашептал Медик, освобождаясь из цепких рук доктора. – Меня на куски порвут, если узнают. Это ж «сепары»…

Со всей дури хлопнув тяжёлой дверью, Медик быстро пошёл по школьному коридору на выход.

– Да человек ты ещё или уже нет?! – громко крикнула ему вслед Ксения, в сердцах больно ударившись по железной двери коленкой. – Профессор несчастный…

* * *

Когда уже совсем стемнело, в «тюрьме» неожиданно зажёгся свет от генератора, тарахтевшего у входа в школу. Металлическая дверь открылась, и на пороге появились Медик с часовым. До Ксении донеслись обрывки фраз:

– Петрик разрешил…

– Точно?

– Иди сам спроси…

– Очень надо…

– Иды покуры, я сам тут…

В руках Медик держал небольшую картонную коробку и ведро. Ведро парило, там явно был кипяток. Ксюша аж взвизгнула от такого неожиданного подарка. Мужчина поставил у её ног ведро и, передав из рук в руки коробку, негромко сказал:

– Здесь всё, что просили. Собрал из того, что осталось. А безрукавку, что я вам обещал, спи… извините, украли. Вы простите меня, Ксения, больше помочь не смогу. Сегодня ночью я ухожу. Буду домой пробираться как-то… Достало всё.

– Как зовут-то вас… по-человечески? – чуть заметно улыбнувшись, спросила Ксения, прижимая к груди драгоценную коробку.

– Михаил Афанасьевич. Беленюк моя фамилия. Бывший декан Луцкого… ну, в общем, дальше вы знаете. Думаю, что и «бандеровец» я уже тоже бывший.

– Михаил Афанасьевич… Как Булгакова. Говорят, запретили у вас нашего общего классика?

– Извините, я тут ни при чём… – растерянно улыбнувшись, ответил тёзка классика. – Прощайте, доктор Ксения.

– А вам не кажется, Михаил Афанасьевич, что пока такие, как вы, «ни при чём», наша с вами Украина будет и дальше, загибаясь, биться от эпилептических припадков? Это я вам, как врач говорю, – крикнула в закрывающуюся дверь доктор Глухова.

Свет в «тюрьме» не выключали ещё целый час. Доктору этого времени, слава Богу, хватило.