Когда слабый свет раннего утра начал пробиваться сквозь задернутые занавески домика, Эбигейл встала с кровати, натянула поверх пижамы свитер и тихонько открыла ведущие на веранду двери. Затем шагнула на улицу, в холодное туманное утро, и посмотрела вниз, на пруд. Интересно, подумала она, Скотти – или кто бы он ни был на самом деле – уже там?

Эбигейл уже решила, что не будет с ним встречаться. Хотя соблазн был велик – она подумала, что, если проявит достаточную настойчивость, ей удастся убедить его оставить ее в покое, покинуть остров и никогда больше не вторгаться в ее жизнь. Но в глубине души Эбигейл знала: если пойдет на встречу с ним одна, это лишь обнадежит его. Это может быть даже опасно. Он преследовал ее по всей стране. Возможно, он приезжал на ее свадьбу. И даже проследовал за ней сюда в ее медовый месяц. На что еще он способен?

Ночью Эбигейл вообще не спала. Шагая с Брюсом от главного корпуса к их домику, каждый со своим фальшивым фонарем, она чувствовала, как ее начинает бить дрожь – запоздалая реакция на появление Скотти в холле главного корпуса.

– Брр, как холодно, – сказала Эбигейл, поежившись. Их фонари казались крошечными очажками света в темноте ночи. Небо над ними было усыпано таким огромным количеством звезд, какого она никогда видела.

– Не так уж и холодно, – возразил Брюс. Она все ждала, когда он спросит ее о мужчине, который подошел и заговорил с ней посреди холла, но, возможно, он этого не заметил. Они разговаривали всего несколько секунд.

Войдя в домик, Брюс посмотрел на нее и сказал:

– А ты действительно замерзла. Вся дрожишь… – Он крепко обнял ее, и ощущение этого объятия, тепла его тела – все это оказалось для нее слишком. Когда он попытался отпустить ее, Эбигейл прижалась к нему сильнее и уткнулась лицом ему в грудь.

– Я так сильно тебя люблю, – сказала она. – И это потрясающее место. Спасибо, что привез меня сюда.

Он поцеловал ее в макушку, прямо в пробор, и Эбигейл вздрогнула.

– Мне нужно пописать, – сказала она и пошла в ванную. Когда дверь за ней закрылась, встала перед раковиной и, положив руки на мраморную столешницу, сделала глубокий вдох. Желудок сжался, и она наклонилась над раковиной, уверенная, что ее сейчас стошнит, но из нее не вышло и капли.

Он последовал за мной сюда.

В мой медовый месяц.

Эбигейл на мгновение задумалась, как он вообще узнал, куда они едут, но потом вспомнила объявление о свадьбе в «Таймс», как там говорилось, что после свадьбы жених и невеста отправятся в медовый месяц на остров Харт-Понд у побережья штата Мэн. И не это ли объявление помогло ему узнать ее имя? Что еще он узнал о ней? И на что рассчитывал, заявляясь сюда?

Эбигейл вспомнила запах сигаретного дыма на ее свадьбе. Следил ли он за ней с тех выходных в Калифорнии? Чувствуя, как в груди нарастает давление, она сжала кулаки, затем снова разжала их.

Когда Эбигейл только перешла в старшую школу, она пережила период крайней тревожности, подавленная многочисленными уроками, домашними заданиями и сдачей тестов. Ее также угнетали слухи, внезапно распространившиеся после постановки «Весеннего пробуждения» в театре «Боксгроув». Ее родители подвергались нападкам, а дети шептались за ее спиной, называли их городскими извращенцами, и все это благодаря Кейтлин Остин, заклятому врагу Эбигейл. Она какое-то время ходила к психотерапевту, но тот хотел лишь говорить о самых ранних воспоминаниях Эбигейл. Тогда отец усадил ее и дал ей несколько весьма полезных советов по поводу того, как справиться со стрессом. Он велел ей составить список проблем, затем заняться ими по одной или, если та оказывалась слишком большой, разбить ее на более мелкие части. Это сработало, но она все равно лежала без сна по ночам, охваченная тревогой. Поэтому он обучил ее системе борьбы с тревогой, способам разбить ее на мысленные вопросы и списки. Эбигейл начала делать это сейчас, в ванной, придумывая стратегию, которая поможет ей разрешить стоящую перед ней проблему. Она начала расслабляться, но затем услышала в домике голоса, и в животе у нее снова похолодело.

Что, если Скотти подошел прямо к двери, чтобы поговорить с Брюсом?

Эбигейл собралась с духом и открыла дверь ванной. Пол, которого она про себя называла дворецким, поставил на журнальный столик перед камином поднос. Брюс поблагодарил его, и тот быстро ушел. Эбигейл сказала себе, что подумает о ситуации со Скотти позже, когда Брюс уснет.

На подносе стоял хрустальный графин, наполовину наполненный виски, ведерко со льдом и небольшая тарелка с четырьмя печеньями на ней, которые выглядели почти как «Орео», но были теплыми на ощупь.

– Домашние «Орео», – сказал Брюс. – Шеф-повар приготовил их специально для тебя.

– О боже, – прошептала Эбигейл. Но, как только она представила, как кладет печенье в рот, ее желудок вновь болезненно сжался, и Эбигейл подумала, что будет большим чудом, если она переживет остаток ночи и ее ни разу не вырвет.

Налив себе виски, Брюс растянулся на диване.

– Угощайся, – сказал он, и Эбигейл не поняла, что он имел в виду – напиток или печенье.

– Не могу, – сказала она. – Боюсь, я переела за ужином, и мой желудок дает о себе знать. Пожалуй, я просто лягу в кровать.

– Давай, – сказал Брюс. – Не возражаешь, если я еще минутку посижу здесь с напитком?

– Нет-нет, пожалуйста. Завтра вечером я не буду есть все четыре блюда. Просто я… я не очень хорошо себя чувствую.

Эбигейл разделась и надела пижаму, после чего почистила у раковины зубы, все это время размышляя о том, казалось ли ее лицо виноватым только ей самой, или Брюс тоже смог прочесть панику в ее глазах. Она прополоскала рот, умылась и снова придирчиво осмотрела себя. Эбигейл всегда была бледной, но сейчас это была нездоровая бледность – кожа практически цвета мела. Она даже пощипала себя за щеки, чтобы придать им румянец, словно героиня романа эпохи Регентства, пытающаяся придать себе красоты.

Из ванной она направилась прямо к кровати. Покрывало было откинуто, но, прежде чем лечь, Эбигейл ослабила простыни у изножья, зная, что они наверняка натянуты слишком туго. Посмотрела на плакат «Полночного кружева» – на лицо Дорис Дэй под извилистым рисунком в стиле Сола Басса – и попыталась вспомнить счастье, которое испытала всего несколько часов назад, когда впервые его увидела. Увы, это счастье ушло. Она скользнула под одеяло. Пижама с шорохом проехалась по фланелевым простыням, и она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Плакат действительно был одним из самых приятных подарков, которые она когда-либо получала. Брюс напомнил ей, причем не в первый раз, ее отца и о том, какой он заботливый, как он стремился сделать ей приятно. Мысль о том, что она может причинить ему боль, была почти невыносимой.

Эбигейл была рада, что Брюс все еще сидит у огня, потягивая виски. Она с трудом представляла себе, сможет ли заняться сексом прямо сейчас. Перевернулась на живот, в позу, в которой обычно засыпала, и, уткнувшись лицом в слишком твердую подушку, приготовилась притвориться спящей.

Насколько она понимала, было два возможных сценария. В первом Скотти действительно верил, что они влюбились друг в друга в Калифорнии, и надеялся улучить момент, чтобы попытаться убедить в этом Эбигейл. Почему он решил попробовать сделать это во время их медового месяца – это уже другой вопрос, но в этом сценарии она исходила из того, что Скотти более или менее вменяем, просто им двигала истинная влюбленность. Если это так, то оставался шанс, пусть и небольшой, что она сумеет убедить его оставить ее в покое. Другой сценарий – более вероятный – был таков: Скотти нездоров, возможно, даже в бреду, и говорить с ним бессмысленно. Если это так, то Эбигейл знала: самым умным и безопасным шагом было бы немедленно рассказать Брюсу о Скотти, предупредить власти (кстати, где здесь вообще ближайшие власти?) и отдаться на милость Брюса.

Есть два способа это сделать, подумала Эбигейл. Она могла бы рассказать Брюсу всю правду, что переспала с этим мужчиной в Калифорнии. Рассказать, что она была пьяна, что на следующее же утро пожалела об этом, и попросить у Брюса прощения. Но Эбигейл знала: если она скажет Брюсу всю правду, их браку конец. Брюс так сильно переживал из-за неверности своей матери, что нечего было даже надеяться, что он простит ее. Другой вариант состоял в том, чтобы сказать ему половину правды. Мол, она встретила этого парня в ночь своего девичника. Она была пьяна и, возможно, немного флиртовала с ним. Он пытался поцеловать ее, и она оттолкнула его, но, возможно, недостаточно сильно. И вот теперь он здесь, преследует ее… Конечно, он может рассказать Брюсу свою версию, но тогда это будет его слово против ее, не так ли? Он никак не смог бы доказать, что они спали вместе.

По мнению Эбигейл, этот вариант – она назвала его полуправдой – был лучшим. Но проблема состояла в том, что ей приделся лгать. Странным образом она считала, что еще не лгала Брюсу. Да, она изменила ему, но ведь он не спрашивал ее напрямую, изменяла ли она ему хотя бы раз с тех пор, как они познакомились. Ну, не совсем так… Он спросил ее во время обеда в том мексиканском ресторане в центре города, после того как она вернулась из Калифорнии. Она заверила его, что нет, верно? Или просто отделалась шуткой? В любом случае, пойди она по пути «полуправды», она ему соврет. Причем она не только станет ужасной лгуньей – Эбигейл знала, что это будет ужасный способ начать их брак. И поверит ли Брюс, что, просто поговорив с ней в винограднике, этот тип станет преследовать ее по всей стране?

Она слушала, как Брюс заходит в ванную, чистит зубы и снова выходит. Он двигался бесшумно, и Эбигейл надеялась, что Брюс не станет будить ее, когда ляжет в постель. Но нет, когда он лег рядом с ней, нежно положил руку ей на поясницу и начал делать круговые движения большим пальцем. Эбигейл пошевелилась, невнятно пробормотала что-то в подушку, а затем сказала:

– Спокойной ночи, дорогой, – надеясь, что ее голос звучит достаточно сонным.

– Спокойной ночи, – отозвался он, но его рука скользнула ниже и легла на холмики ее ягодиц.

– Уже сплю, – пробормотала Эбигейл в подушку, и он убрал руку.

Она лежала неподвижно, тихо-тихо, дыша так, как, ей казалось, она дышала, когда спала, и через двадцать минут Брюс перевернулся на бок и захрапел.

Утром на веранде, после совершенно бессонной ночи, Эбигейл поняла, что так и не решила, как будет действовать. Если это сценарий с «психопатом-преследователем», она решила не спускаться к пруду и не встречаться со Скотти. Нет, она знала, что в конце концов ей придется поговорить с ним, но пусть это произойдет без ведома Брюса. Она как можно яснее даст понять, что Скотти ей совершенно неинтересен, и если он ей не поверит или станет ясно, что он не уйдет, то она пойдет к Брюсу и во всем признается. Эбигейл все еще не решила, скажет ли она ему правду или полуправду; она примет это решение позже. В любом случае при мысли об этом ей становилось дурно, не только из-за того, что это сделает с их браком, но и каким ударом это будет для Брюса. «Если сомневаешься, говори правду» – так учила ее мать, и она знала: рано или поздно ей придется это сделать. Эбигейл приняла решение, и теперь все было вне ее власти.

От пруда донесся странный дрожащий крик, за которым последовал еще один, точно такой же. Эбигейл решила, что, вероятно, это гагары, хотя никогда раньше их не слышала. Но где-то в прошлом – или в прочитанной ею книге – она слышала, что их крики похожи на крики призраков. Посмотрела на полоску пруда, которая была ей видна. В раннем утреннем свете его поверхность была гладкой, и туман быстро рассеивался.

Двери позади нее открылись, и на веранду шагнул Брюс.

– Ты рано встала, – заметил он.

– Это временно, – сказала Эбигейл. – Может, я еще вернусь в постель… Ты слышал крики гагар?

– Нет, – сказал он.

– Думаю, это были гагары. Либо они, либо пруд населен призраками.

– Что ты хочешь на завтрак? – спросил он.

– Может, заказать его сюда? Яичницу-болтунью на тосте?

– По-моему, звучит идеально… А, ты об этом?

Крик гагары раздался вновь.

– Да, – сказала Эбигейл – и на мгновение почти повернулась, чтобы рассказать ему все, но так и не смогла заставить себя сделать это. Она знала: как только эти слова будут сказаны, вся остальная их жизнь мгновенно изменится. Эбигейл не хотела терять Брюса или причинять ему боль.