С дворцового балкона, выходящего на турнирный двор замка, Врит наблюдал за тысячами собравшихся внизу людей, которых король созвал на это грандиозное торжество. Впрочем, атмосфера была далека от праздничной. Большинство присутствующих сгрудились возле больших костров под низким небом, затянутым темными тучами.

Сверкали молнии, сопровождаемые раскатами грома, над высокими крепостными валами бушевал ветер. За парапетами стены под его яростными порывами трепыхались два высоких костра, отмечая девятый ярус Тайнохолма.

Врит жалел, что не может сейчас спуститься вниз, вернуться в Цитадель Исповедников, однако не осмеливался покинуть свой пост. Его положение при дворе по-прежнему оставалось шатким – даже когда король узнал о существовании бронзового бога, погребенного глубоко под школой.

Целая цепь молний опять прорезала черное брюхо туч. Последовал оглушительный раскат грома, сотрясший балкон и отдавшийся где-то в самой глубине груди. Врит еще плотней закутался в свою серую рясу с низко надвинутым капюшоном.

Впрочем, не один только он испытывал подобные неудобства. По обе стороны от него сидя или стоя расположились прочие советники короля: главный провост, государственный казначей, градоначальник Азантийи, верховный военачальник, а также прочие лизоблюды и подхалимы. Все они тоже ворчали на погоду и незапланированную задержку.

По замку и городу разнесся звон уже второго колокола Вечери, отдаваясь эхом вдалеке и словно пытаясь соперничать с раскатами грома. Ожидалось, что король появится с первым колоколом.

– Что же настолько задержало Его Величие? – недовольно прошептал казначей Хесст.

Жена тут же шикнула на него – и правильно сделала.

Хесст был единственным советником, который пережил устроенную Микейном чистку, последовавшую за его восшествием на престол прошлой зимой. Скорее всего, этот человек сумел сохранить свою жизнь лишь потому, что знал, где спрятано все казенное золото. Во время войны такие люди и сами были на вес золота. Однако отпускать пренебрежительные замечания в адрес Микейна, пусть даже и вскользь, было крайне неразумно даже с его стороны.

Хесст согнулся еще ниже, нервно бросая взгляды на прочих собравшихся, особенно на пару багроволицых Сребростражей, которые неподвижными статуями застыли по обе стороны балкона – всегда глаза и уши короля.

Главный казначей был не одинок в своих жалобах. То же самое доносилось и от собравшихся внизу – тихий ропот недовольства, явно подогреваемый и растущим суеверным страхом. Микейн задумывал этот праздник как радостное событие – не только гражданское, но и воинское торжество в честь собственного правления. По всему двору было развешано множество больших знамен, однако часть из них ветер уже сорвал и унес прочь, а к пирамидам бочонков с элем так почти никто и не притронулся.

Гроза по-прежнему сдерживала любое веселье.

Вообще-то многие восприняли непогоду еще как одно дурное предзнаменование. Врит уже слышал о гуляющих по Азантийе слухах – о рождении сына-урода, которое многие сочли проклятием, нависшим над династией Массиф, – и подозревал, что такая реакция имела отношение не столько к ребенку, сколько к растущему недовольству, которое зрело с тех самых пор, как Микейн обосновался на троне.

Какое бы сочувствие ни снискал король после отравления королевы, эта история с младенцем-калекой заметно подкосила его позиции среди простого народа. Многие пришли к убеждению, что такие несчастья, валящиеся ему на голову одно за другим, могли быть только карой богов.

Врит покачал головой.

«Наверное, Микейну все-таки следовало вонзить свой кинжал в худенькую грудку этого младенца, после чего обвинить в его смерти отравление королевы и нацелить указующий перст на Южный Клаш и своего братца».

С другой стороны, в смерти королевского отпрыска можно было с равным успехом обвинить и тех же богов. Переломить подобные настроения, когда люди уже успели что-то прочно вбить себе в голову, – это все равно что пытаться повернуть вспять течение реки, вздувшейся от грозового ливня.

Тем не менее такую попытку все-таки следовало предпринять.

Целью этого грандиозного праздника как раз и было развеять подобные страхи, вселить веру в правление короля и сплотить народ. Но даже такой самонадеянный монарх, как Микейн, не мог диктовать ветру, в какую сторону дуть.

Как и сейчас.

Небо расколола молния, ударив прямо в один из флагштоков на парапете. Тот разлетелся на горящие куски, превратив знамя в факел.

Порывы завывающего ветра резко покрепчали, неся с собой первые брызги дождя.

Ропот внизу усилился. Темная масса людей потекла к воротам.

Но стихнувшие вдали раскаты грома тут же сменило пронзительное пение труб. Эти яркие, жизнеутверждающие звуки словно бросали вызов всей этой мрачной обстановке, разносясь по всему турнирному двору.

Захваченная этой какофонией, толпа замедлила шаг. Лица в ней стали поворачиваться к балкону. После долгого ожидания любопытство заставило людей прирасти к месту.

Прямо под балконом, резко фыркнув, вспыхнули огромные костры, пламя которых едва не лизало перила. Это эффектное зрелище было встречено одобрительными возгласами.

Двойные двери за спиной у Врита широко распахнулись.

На балкон налетел еще один сильный порыв ветра, и перед взорами собравшихся предстал верховный король Микейн ри Массиф, наследный властитель Халендии, законный правитель всего королевства и его территорий. Облачен он был в легкие серебристые доспехи – в тон серебряной маске с выгравированным на ней династическим гербом. Ветер подхватил его бархатную накидку, отороченную блестящим лисьим мехом, полы которой распахнулись на ветру, словно широкие крылья. Казалось, будто Микейн вот-вот взмоет с балкона ввысь – как будто эта буря славила, а не проклинала его.

Даже у Врита слегка перехватило в горле от этого зрелища.

Толпа внизу была не столь сдержанна. Появление Микейна, который подошел к перилам, высоко подняв руки, было встречено рукоплесканиями и криками восторга. Вслед за королем на балконе появилась огромная фигура капитана Торина, который поравнялся с Вритом.

Не обращая внимания на начавшийся дождь, Микейн громогласно обратился к толпе:

– Добро пожаловать в Вышний Оплот! – Он по-прежнему держал одну руку воздетой ввысь. – Видите, даже боги бури приветствуют рождение моего нового сына Одина – ребенка, рожденного из яда и раздоров, но любимого королевой, матерью, которая боролась за то, чтобы дать ему жизнь, до самого своего последнего вдоха – вдоха, который она передала своему сыну, когда испустила дух!

Голоса внизу принялись скандировать имя Миэллы, восхваляя принесенную ею жертву.

Микейн тем временем продолжал:

– О, я уже слышал все эти слухи о хворобах и проклятиях! О сыне, появившемся на свет со страшными недугами – сыне, отмеченном самими богами!

Толпа притихла, ожидая, что последует дальше.

Даже Врит выпрямился, гадая, уж не собирается ли Микейн отречься от собственного сына.

– И да, это правда! – воскликнул тот. – Сын мой и впрямь жестоко страдает!

Толпа дружно ахнула.

Врит поймал себя на том, что это признание и его самого застигло врасплох.

Король без всякой передышки продолжал:

– Но он сражается! Его воля – это воля его матери и отца! Это не проклятие! Это свидетельство борьбы самой королевы, воплощенное в плоть и кровь!

В этот миг небо прорезала молния, как будто сами боги решили подтвердить эти его слова.

Когда раскаты грома сотрясли все вокруг, а затем стихли, Микейн схватился за перила и перегнулся через них. Его слова последовали за этим ворчанием из темных облаков в огненный сумрак двора:

– Вы бы хотели, чтоб я бросил Миэллу, когда королеву столь подло отравили? Вы бы хотели, чтоб я отвернулся от ее борьбы, ее страданий? Я – тот король, что был коронован на этих священных землях?

Дружные крики «Нет!» донеслись до балкона, эхом заметавшись по нему.

Голос Микейна звучал со скорбной уверенностью – каждый произнесенный им слог ударом кинжала вонзался в постигшую его злую судьбу:

– Да как же я могу отречься от своего сына, который не проклят богами, а благословлен ими? Которому дарованы были жизнь и дыхание, когда на это не оставалось никакой надежды?

До балкона вновь донеслись одобрительные возгласы, хотя на сей раз довольно жиденькие. Похоже, одни лишь слова так и не смогли пробиться сквозь каменное сердце суеверий. Восторг толпы явно начинал угасать.

Однако Микейн отказывался сдаваться:

– Обращаюсь к тем, кто до сих пор сомневается во мне! Кто до сих пор сомневается в богах! Позвольте мне показать вам, насколько благословен мой сын! – Он махнул рукой в сторону балконных дверей. – Сами боги снизошли в Азантийю, чтобы пролить свое величие на моего сына и на всю Халендию!

Через порог на балкон шагнула какая-то огромная фигура, закутанная в белую мантию с капюшоном. Мраморные плитки затрещали под ее тяжелой поступью. Все, кто находился поблизости, в страхе отступили. Внизу, в толпе, воцарилась тишина, поглотившая последние аплодисменты.

Врит лишь насупился. Он знал, что в итоге здесь появится Крест Элигор, однако не предполагал, насколько тесно король свяжет представление этого бронзового бога народу со своим собственным сыном, со своей родословной.

Врит злобно скривился. Он не только никак не участвовал во всем этом действе, но и был в принципе отстранен от дальнейшего служения Элигору.

Кое-кто другой занял его место.

«В качестве наказания со стороны злопамятного короля».

Врит перевел взгляд на Бкаррина, который следовал за Элигором, как собака за своим хозяином. Он не мог отрицать результата забот и трудов своего коллеги. Когда на формирующегося бога буквально обрушился поток редких металлов и минералов, Элигор заметно прибавил в силе. Теперь он достаточно окреп для долгого восхождения из недр Цитадели Исповедников на эту высокую королевскую трибуну. Хотя Врит знал, что мощь возрожденного та’вина по-прежнему не беспредельна. Он подозревал, что задержка с появлением Микейна на публике была никак не связана с самим королем, а объяснялась тем, что бронзовый Крест слишком медленно выбирался из глубин, сберегая силы.

«Но для чего он здесь?»

Подойдя к перилам, Элигор остановился у плеча Микейна. Король обратился к притихшей черни:

– Прошлой зимой, после своей коронации, я стоял на этом самом месте. И обещал вам, что наступит Новый рассвет! Обещал вам стать предвестником Нового Солнца! Которое озарит Халендию во всей своей славе и величии! – Чуть отступив в сторону, Микейн величественным жестом указал на Элигора: – Так узрите же собственными глазами это Новое Солнце, которое взошло, чтобы благословить рождение моего ребенка! И которое возвестит о наступлении Нового Рассвета для Халендии!

По этому сигналу белое одеяние упало с Элигора, оставив его обнаженным перед бурей. Он стоял, сияя своей бронзой, на поверхности которой с потрескиванием гуляли искрящиеся потоки энергии.

Собравшиеся на балконе рассыпались по сторонам, вскрикнув от потрясения. Некоторые в панике бросились к выходу, устроив давку в дверях.

И тут Врит почувствовал это – неуклонный рост давления, ощущаемый в ушах, в груди, во впадине под повязкой на глазу – и напрягся, зная, что сейчас произойдет, поскольку уже испытывал нечто подобное.

Внезапно это давление резко спало, отчего у него перехватило дыхание.

Фигура Элигора перед ним, перед всеми остальными, вдруг резко полыхнула ослепительной вспышкой – пылающим солнцем, рожденным из бронзы. Врит даже заслонился от этого нестерпимого сияния рукой, готовый поклясться, что видит просвечивающие сквозь собственную плоть кости.

В центре этого солнца вырисовывалась темная фигура бога.

Один из Сребростражей схватил Микейна и закрыл короля своим телом.

Мрамор пошел трещинами от жара. Железные перила балкона расплавились, причудливо изогнувшись. Из облаков вырвались было молнии, ударяя в эту скверну, рождающуюся внизу, словно пытаясь уничтожить ее. Но каждая из молний лишь бессильно гасла, достигнув этого огненного солнца, оставляя после себя лишь раскаты грома, сотрясающие балкон. Врит невольно упал на колени.

И все же широко раскрытыми глазами смотрел на это зрелище, навеки запечатлевая его в своей памяти.

А затем, еще через несколько мгновений, все вдруг прекратилось само собой – вся эта энергия обрушилась в черный колодец, который представляло собой темное тело Креста. Сияние померкло, и в центре разрушенного балкона осталась стоять лишь все та же бронзовая фигура. Элигор все еще светился, словно затухающий уголек, но вскоре потускнел окончательно.

Едва поднявшись с пола, Бкаррин кинулся подбирать плащ, брошенный одним из тех, кто ударился в бегство, и накинул его на плечи Элигора, поскольку его мантия сгорела дотла. А потом повел бронзовую фигуру прочь. Крест едва переставлял словно налившиеся свинцом ноги, но все еще держался прямо, что свидетельствовало о его заметно выросшей мощи.

Когда оба скрылись за дверями, Микейн опять подошел к перилам, стараясь держаться подальше от того места, где только что стоял Элигор, которое по-прежнему излучало сильный жар. Железные перила тускло светились, раскаленные докрасна.

Король поднял руку, обращаясь к толпе, которая отшатнулась при рождении нового солнца. Словно по этому сигналу, густые тучи разродились проливным дождем. Горячий мрамор и раскаленное железо окутали клубы пара.

– Засвидетельствуйте же это чудо – вы, немногие избранные! Разнесите весть об этом Новом Рассвете! О благословении богов, снизошедшем на наше королевство!

В ответ снизу донеслись крики, благоговейный страх в которых смешался с ликованием и восторгом.

Пока Микейн продолжал свое выступление, Врит повернулся к дверям, за которыми исчез Элигор. Торин, судя по всему, перехватил взгляд Исповедника и подошел ближе. Вид у капитана был совершенно растерянным, взгляд – затравленным. Схватив Врита за руку, он сильно сжал ее – не с намерением причинить боль, а лишь в отчаянии.

– Что за демона ты бросил к ногам короля?

Врит знал, что достойный капитан заслуживает честного ответа.

– Ты все неправильно понял, Сребростраж. Скорее наоборот. Боюсь, что как раз короля я бросил к ногам этого демона…

Прежде чем Торин успел ответить, в двери ворвались пятеро гвардейцев. Их предводитель огляделся по сторонам, заметил среди оставшихся верховного военачальника и бросился к нему.

– Сир! – Гвардеец вытянул вперед кулак, в котором было зажато несколько крошечных свитков. – Вести с наших южных аванпостов! Принесенные целой тучей ворон. Многие из них еще на подлете.

Верховный военачальник вытолкнул гонца из-под дождя.

– Какого рода вести?

Ответ последовал на одном дыхании:

– Корабли! Сотни! А может, даже и больше. Все направляются на север. И по воздуху, и по морю. Под прикрытием шторма.

– Клашанские?

– Да, верховный военачальник Сайк! Они летят на скрещенных мечах империи.

– Как далеко?

– Уже пересекают Дыхание. Примерно в дне пути оттуда. Может, в двух.

Врит представил себе дымчатую завесу Дыхания Урта, отмечающего границу между Халендией и Южным Клашем. Дымка эта, состоящая из пепла и испарений, поднималась из Шаар-Га, огромного вулканического пика, который безостановочно извергался в течение бесчисленных столетий, создавая естественный дымный барьер между королевством и империей.

К этому моменту Торин уже отошел, чтобы предупредить Микейна. Закончив свое выступление, король наслаждался всеобщим восхищением. Капитан Сребростражи наклонился к его уху, чтобы сообщить зловещую новость.

Выслушав Торина, Микейн кивнул, протиснулся мимо него и решительно направился к собравшимся на балконе. Лицо короля стало таким же мрачным, как и небо у него над головой.

– Клаш надвигается на нас? Это правда?

– Похоже, что так, Ваше Величие, – ответил Сайк с мрачным выражением на лице. – Они будут у наших южных берегов всего через три или четыре колокола.

– Сколько им понадобится, чтобы добраться до Азантийи?

Сайк явно встревожился.

– Но вы же не думаете, что они нанесут удар прямо здесь? Это нападение наверняка нацелено на наши южные аванпосты. Все остальное не имеет никакого смысла.

Врит понимал смятение военачальника. По общему мнению, Южный Клаш был способен начать полноценную кампанию против королевства разве что через год, если не больше. То же самое можно было сказать и о Халендии. Такая попытка их врага была полнейшим безумием, верным путем к гибели.

– Когда? – надавил на военачальника Микейн. – Когда они доберутся сюда?

– Не останавливаясь на побережье? – Сайк посмотрел на юг и покачал головой. – С первым утренним колоколом.

– Значит, к рассвету… – Микейн проследил за взглядом военачальника, но вместо того, чтобы смотреть на горизонт, сосредоточился на изрытых обугленными кратерами руинах балкона. – Новому Рассвету…

Когда король повернулся к остальным, в глазах у него сверкал огонь, словно они все еще отражали языки пламени его Нового Солнца. Последующие его слова прозвучали как вызов. Сопровождаемый свирепой улыбкой.

– Пускай приходят – милости просим!