– Время пришло, – торжественно провозгласил целитель Оркан, стоя в дверях спальных покоев королевы. – Мы не смеем ждать еще даже самую малость.

Микейн поднялся с дивана, на котором спал бо́льшую часть ночей, с трудом подавив стон и страшась того, что должно сейчас произойти – хотя и испытывая облегчение от того, что его бдение подходит к концу.

Торин подошел ближе и протянул руку, чтобы помочь ему подняться на ноги. Капитан, который прибыл с полуденным колоколом, принес известия из Южного Клаша – в том числе о пленении принца Мариша два дня назад. Весть была разочаровывающей, хотя и не неожиданной. Кроме того, принц был все еще жив, заточенный в императорскую темницу. Такая щедрость со стороны императрицы могла сослужить Микейну добрую службу – хотя бы тем, чтобы позволяла назначить Маришу более достойное наказание за его недавние промахи.

И все-таки в данный момент все это не имело абсолютно никакого значения. У Микейна были гораздо более серьезные заботы.

Встав, он проигнорировал протянутую руку Торина. Король не хотел показывать хоть какую-то слабость, даже несмотря на тяжесть в животе и отчаяние в сердце.

«Я должен быть сильным – ради Миэллы, ради моего ребенка…»

Потом он выпрямился, поправил серебряную полумаску и направился к двери – вначале слегка запнувшись, а потом более твердым шагом. Хотя дыхание у него все еще оставалось тяжелым – Микейн все никак не мог справиться с напряжением, сдавившим грудь.

Торин последовал за ним.

– Сир, вы не обязаны при сем лично присутствовать… Никто вас не осудит.

Микейн повернулся, чтобы рявкнуть на Сребростража, но прочел неприкрытое беспокойство на его багровом лице. Гневный рык увял до тихого бормотания:

– Я… я должен.

Торин утвердительно кивнул.

– Тогда я тоже должен.

Промолчав, Микейн лишь благодарно коснулся его руки.

Они вместе подошли к двери спальни. По отношению к целителю Микейн был расположен куда как не столь снисходительно. Оркан был единственным лекарем, пережившим чистку, последовавшую за помещением Миэллы в эту поганую кровожитницу. Теперь ему помогали двое Исповедников – Ифлелены, искусные в обращении с таинственным инструментом, поддерживавшим жизнь в теле королевы.

Вызывающе вскинув голову, Микейн обратился к нему:

– Миэлла вынашивает ребенка всего лишь восьмой месяц. Столь рано извлекать ребенка из ее утробы – это очень большой риск, насколько я понимаю?

Оркан опустил взгляд.

– Видите ли, я… то есть мы надеялись, что у нас будет гораздо больше времени.

Микейн заметил, что целитель пытается дать ему понять, что вина тут не только его – что это решение было принято не им одним.

Сглотнув, Оркан бросил взгляд в спальню.

– Исповедник Врит говорит, что мы должны действовать безотлагательно, если надеемся спасти ребенка. Он уверен, что при должном уходе младенец все-таки сможет пережить это появление на свет и даже благоденствовать после него – благодаря некоей алхимии, известной лишь священному братству.

Микейн глубоко вздохнул. Этот его вопрос не ставил своей целью получить какие-то объяснения. Разговоры об опасности для ребенка шли уже всю прошлую неделю, поскольку Миэлла все больше слабела на своем медном ложе. Он потребовал ответа лишь для того, чтобы подольше не входить в отведенные ей покои.

«Когда я опять покину их, моей королевы не станет уже на самом деле».

И все же этот путь был предначертан с того самого момента, как он приправил ядом ее вино. Теперь Микейн уже не мог отступить ни на шаг. Протиснувшись мимо Оркана, он вошел в спальню. Ложе кровожитницы было по-прежнему прикрыто занавесками, как будто трагедию внутри следовало прятать не за одними лишь дверями комнаты.

Микейн направился туда, сопровождаемый по бокам Орканом и Торином и слыша сосредоточенные шепотки со стороны тех, кому был поручен уход за Миэллой, – в том числе с более резкими согласными, выдающими восточный акцент Врита. Спина Микейна уже напряглась от отвращения и ярости. То, что обещали Ифлелены – что ребенок выживет после яда, – теперь балансировало на острие кинжала.

Подойдя к занавескам, он отдернул одну из них. В нос ему ударил запах бальзамов и желчи. Зная, что конец близок, этим утром здесь побывал клирик, который намазал лоб Миэллы благовониями, дабы отметить ее переход в лоно Матери Снизу. Микейн заметил темную звездочку от этих священных масел у нее на лбу, почти черную на фоне болезненно-желтой кожи.

Он сжал кулак, пытаясь держать свое горе в узде.

«Я должен оставаться сильным для того, что должно произойти».

Врит жестом попросил его отойти в сторону.

– Если желаете, Ваше Величие, вы можете постоять здесь, пока мы будем извлекать вашего ребенка из материнской утробы.

Микейн вспыхнул в ответ на то, что прозвучало для него как приказ, однако медленно отодвинулся вправо, слишком удрученный, чтобы даже огрызнуться.

Вместо этого он не отрывал взгляда от лица Миэллы. Клирик плотно закрыл ей веки, как будто она уже была мертва. Но это было не так – пока что. От трубки, торчащей у нее из горла, при каждом ее принудительном вдохе поднимался пар – в такт хриплому шипению какого-то механизма позади нее. Вокруг трубок в ноздрях надувались и лопались пузыри слизи. В зияющей у нее под подбородком впадине вскрытой грудной клетки по-прежнему мерно вздымались и опадали мертвенно-бледные легкие. Сердце вздрагивало с каждым ударом, пока Миэлла изо всех сил старалась дать своему ребенку еще хоть сколько-то времени.

«Нашему ребенку…»

Микейн взял ее за руку, пока Оркан и Врит готовились вырезать младенца из материнской утробы. Второй Ифлелен, чье имя Микейн так и не удосужился узнать, прижимал к ее раздутому животу воронку какого-то непонятного инструмента.

– Сердцебиение по-прежнему сильное, – сообщил этот человек, иссохшие черты лица которого были затенены серым капюшоном рясы. – Однако частота его неуклонно снижается.

– Тогда нам надо действовать быстро, – сказал Врит. Тяжесть его недоброго взгляда переместилась на Микейна. – Сир, по вашему приказу…

– Сделай это, – выдавил тот. – Да будет так.

Микейн сосредоточил свое внимание на их трудах, не желая упускать этот последний момент своего долгого бдения. Не в силах отвести взгляд, он смотрел, как острое лезвие вскрывает Миэллу. Розовая живая ткань, испещренная извивами темно-красных и темно-синих кровеносных сосудов, выпирала наружу, словно пытаясь вырваться из ее истерзанного тела. На этой обнажившейся плоти были сделаны новые надрезы, и кровь ручьями хлынула на пол.

Микейн еще крепче сжал руку Миэллы, ломая кости, которые стали тонкими и хрупкими, как у птицы.

– Прости, – пробормотал он, имея в виду вовсе не сокрушенные пальцы.

Возня над ее животом становилась все более лихорадочной. Микейн потерял из виду происходящее там, когда Врит и Оркан оба склонились над Миэллой. Наконец Оркан выпрямился и отшатнулся, держа в руках какой-то мокрый окровавленный комок, с которого безвольно свисали крошечные конечности – слишком уж синие, на взгляд Микейна.

– Надо вернуть ему дыхание! – бросил Оркан, устремляясь из-за занавески к столику, ожидающему в стороне.

Микейн обратил внимание, как именно выразился целитель. «Вернуть ему дыхание…»

Еще один наследник мужского пола…

Микейн двинулся было за ним. Врит убедил его остаться на месте.

– Ваша королева покидает нас, Ваше Величие – если вы хотите попрощаться. Возможно, она услышит вас, когда скинет удерживающие ее путы.

Микейн все еще сжимал руку Миэллы, словно привязанный к ней.

Торин шагнул вслед за Орканом, который уже скрылся за занавеской.

– Я позабочусь о ребенке вместо вас.

Микейн кивнул, вновь вернув все свое внимание Миэлле. Ее легкие теперь лишь слабо трепетали. Сердце билось неровно, с длинными перерывами. Он опустился на колени и поднес к губам ее сломанную руку.

– Спасибо тебе, любовь моя… – прошептал Микейн. – Все узнают о твоей храбрости, твоей силе, твоем самопожертвовании. Я клянусь тебе в этом.

Он прижался лбом к ее запястью, слушая, как стихает ее хриплое дыхание. А потом почувствовал, как ее пальцы последний раз задрожали и замерли. Микейн оставался на коленях достаточно долго, чтобы пробормотать заупокойную молитву, обращенную к Матери Снизу. Затем он встал и опустил взгляд на сердце, которое любило его, понимало его, принимало его целиком. Этот мягкий розовый комок теперь лежал у нее в груди совершенно неподвижно и тихо.

В отличие от кое-кого другого…

Резкий сердитый вопль, чуть хрипловатый и пронзительный, донесся из-за занавесок.

– Мой сын… – Микейн опять поднял руку Миэллы и поцеловал ее в последний раз. – Наш сын!

Потом он осторожно опустил ее руку и спрятал под покрывало, накинутое на то, что осталось от тела королевы, и скрывающее его позор от посторонних глаз. Хотя Микейн знал, что чувство вины навсегда останется с ним. Единственным бальзамом, способным облегчить его горе, был этот задыхающийся сердитый крик.

К этому времени Врит уже ускользнул. Из-за занавесок до Микейна донесся его голос, звучащий все более жарко, а затем – раздраженный ответ Оркана. Что-то пошло не так…

Микейн вырвался из-за полога, оттолкнув в сторону одного из Ифлеленов. Врит и Оркан склонялись над тазом, стоящим на столе. Целитель держал в руках окровавленное полотенце, которым, судя по всему, только что вытирал младенца.

Торин стоял в стороне, болезненно прищурившись. Заметив Микейна, капитан широкими шагами направился к нему навстречу.

– Сир, ваш ребенок жив, хотя и не без изъяна.

Микейн сделал вдох и задержал его.

«Изъяна?»

Зная, что это слово может подразумевать целое множество всяких бед, король приблизился к двум мужчинам, стоявшим по бокам от таза.

– Ну, что тут? – выдохнул он.

Оркан поднял перед собой ладони, явно отводя от себя все обвинения.

– Этот ребенок… ваш сын… страдает от недугов, кои, скорей всего, не позволят ему выжить. – Голос целителя упал до шепота. – А может, это и к лучшему, что он не выживет…

Микейн оттолкнул обоих в сторону, после чего схватился за край стола, чтобы удержаться на ногах – и хорошо, что принял эту меру предосторожности. Голенький младенец, все еще мокрый и перепачканный кровью, затих, но его крошечная грудка уже трепетала, готовясь к новому воплю. На Микейна смотрел только один глаз, слабо светясь голубизной сквозь прищуренные веки. Другой напрочь затерялся в перепутанном клубке плоти, закрывшем половину крошечного личика, которая словно расплавилась, да так и застыла, напрочь поглотив второй глаз.

Микейн лишь судорожно сглотнул при виде этого издевательского повторения его собственного уродства. Он все силился понять, неспособный даже просто поверить собственным глазам.

«Это такая кара богов?»

Однако это был не единственный изъян младенца.

В то время как его правая ручка выглядела пухленькой и крепкой, левая представляла собой коротенький обрубок, который заканчивался кистью, больше похожей на плавник. Микейн вспомнил, как прошлой зимой его меч отсек левую руку брата.

«Это тоже упрек богов, возмездие за тот мой поступок?»

Неловко попятившись, Микейн заметил изгиб позвоночника младенца и перекрученную ножку, похожую на свилеватый древесный сучок, и невольно задумался, какие прошлые преступления они представляют. Рука его сама собой упала на кинжал в ножнах, висящий у него на поясе. Слова целителя – касательно вероятности выживания ребенка – врезались ему в самые кости.

«А может, это и к лучшему, что он не выживет…»

Другой рукой прикрыв рот, Микейн бросил взгляд на занавешенную нишу, уже достаточно далеко отойдя от этого ужаса, чтобы проникнуть туда взглядом и увидеть нечто большее, чем покрывало, наброшенное на останки его королевы.

Торин подошел к нему, накрыв своей огромной ладонью руку Микейна, дрожащую на рукояти кинжала.

– Позвольте мне взять на себя эту печальную обязанность, Ваше Величие. Ни один отец не должен делать то, что сейчас должно быть сделано.

Микейн оттолкнул его. Все его тело судорожно содрогнулось, подтверждая то, что он выкрикнул на всю комнату:

– Нет!

Шатаясь, вернулся к столу, к тазу, к своему сыну – чтобы встретить лицом к лицу грехи, превратившие это маленькое тельце в символ его вины. Вытащил кинжал из ножен. Опершись одной рукой о стол, приставил острие клинка к этой крошечной груди.

«Один толчок, и я смогу положить конец этому позору…»

И все же поймал себя на том, что у него не хватает сил. Особенно когда один маленький глаз открылся чуть шире, сияя на него чистейшей, ничем не запятнанной голубизной.

Рука Микейна мелко дрожала.

Приблизился Врит – судя по всему, заметив его нерешительность.

– Такая жизнь отнюдь не безнадежна, Ваше Величие, – произнес он с такой мягкостью, с такой нежностью, каких Микейн никогда еще не слышал у него на устах. – Есть средства, хорошо мне известные. Может, и не способные исцелить все эти напасти, но кои помогут ему прожить долгую и счастливую жизнь.

Микейн покачал головой.

– Даже если так, это значит просить слишком многого…

«Как я смогу жить с таким позором – видя, как мой сын страдает из-за моих провинностей?»

Он еще крепче сжал рукоять кинжала.

И все же никак не мог найти в себе силы свершить задуманное.

Из-под кинжала поднялась крошечная ручка, хлопнув по стальному блеску стали. Пухлые пальчики ухватились за тупую сторону клинка, но один все-таки задел самым кончиком острую, как бритва, заточку. На бледной коже выступила багровая черточка. Показалась кровь.

«Кровь, общая для нас двоих…»

Крошечное личико побагровело, после чего по комнате разнесся гневный крик. В этом крике Микейн услышал мощь и напор, достойные короля, требующего повиновения.

Прислушавшись, он отвел клинок.

Поняв, что это значит, Врит махнул Оркану:

– Приведи кормилицу!

Когда целитель выбежал за дверь, Исповедник повернулся к Микейну.

– Мы сделаем всё, что в наших силах.

Микейн хмуро посмотрел на него, подозревая, что доброта этого обещания, тем более исходящего из уст человека с каменным сердцем, объясняется заботой не столько о судьбе ребенка, сколько о собственном будущем этого ублюдка. То, что Микейн позволил ребенку жить, могло означать, что теперь он по гроб жизни обязан Вриту и ему подобным.

Но Микейн не намеревался взваливать на себя этот долг.

Он нацелился пальцем на Врита.

– Это ты во всем этом повинен!

В своих следующих словах Микейн проявил осторожность. Он не знал, в курсе ли другие Ифлелены про яд, который раздобыл Врит. Торин, стоявший за плечом у Микейна, наверняка ничего про это не знал.

– Ты ведь клятвенно обещал… – Микейн многозначительно посмотрел на Врита, давая понять, что имеет в виду их сговор по отравлению королевы, а не только свои следующие слова: – Ты утверждал, что твое кровожитное ложе сохранит жизнь Миэлле до самого конца беременности и что дитя ничуть не пострадает. Ни то ни другое не подтвердилось!

Врит признал это, склонив голову.

– Мы загладим свою вину, позаботившись о вашем сыне.

– Однако сделанного уже не исправишь!

Микейн все еще сжимал кинжал, едва перебарывая желание вонзить его в сердце Врита. Он знал, что у него хватит сил на это.

Позволив своему гневу и тоскливому раздражению, накопившимся за последний месяц, вылиться в яростную бурю, король подступил к Вриту почти вплотную.

– Пока я отвлекался на какие-то другие дела, ты вопиюще пренебрегал своими обязанностями по отношению к трону! И это пренебрежение стоило мне королевы и здорового сына!

– Не стоит винить во всем…

Микейн заставил Исповедника умолкнуть, приставив ему кинжал к груди.

– Сейчас ты покажешь мне, что именно настолько занимало твое внимание все это время, или же я прикажу отнести твою голову твоим собратьям, которые раскроют, какой секрет ты скрывал от меня.

Микейн едва ли не наяву видел кипение злокозненных мыслей в самой глубине глаз Исповедника. Постепенно эти мысли начали складываться в слова.

– Я работал над созданием одного оружия, – наконец признался Врит. – Это проект, который держится в строжайшей тайне. От всех на свете, кроме считаных членов моего ордена.

– Оружия? – Микейн не смог скрыть любопытства в своем голосе. – Какого рода оружия?

– Ни с чем не сравнимого по своей мощи. В этом я готов поклясться. Едва только завершенное, оно станет силой, способной сокрушать империи.

Микейн опустил кинжал.

– Покажи его мне.

– Будь у меня больше времени, я мог бы…

Он опять поднял кинжал.

– Немедленно!