Микейн расхаживал по мраморному полу перед спальней королевы – точно так же, как и тогда, когда Миэлла рожала близнецов. Тогда радость и ожидание чуда так и бурлили у него в крови. Теперь же он ощущал лишь безысходное отчаяние.

С тех пор, как две недели назад король вернулся в Азантийю, в покоях Миэллы было не протолкнуться от целителей и алхимиков. На излечение с самого начала никто и не надеялся – задача заключалась в том, чтобы поддерживать с Миэлле жизнь в течение такого срока, который позволит безбоязненно извлечь подросшего ребенка из ее пораженной ядом утробы.

С этой целью были задействованы ледяные ванны, помогающие бороться с лихорадкой. Тонизирующие средства заставляли биться ее осекающееся сердце. Воду и жиденькие каши загоняли в желудок через гибкую трубку. Дважды королева была близка к смерти, и потребовались удары в грудь и какие-то неведомые эликсиры, чтобы отвести ее от края пропасти. И все это время Миэлла все больше слабела. Тело ее истощалось, сгорев почти до костей и желтушной кожи.

И все-таки каждую ночь Микейн проводил в ее постели или возле нее. Беспрерывно нес это бдение, почти не спал, отказываясь отводить взгляд от мучительных последствий своих действий. Стоял рядом с Миэллой на коленях, вознося молитвы богам. До хрипоты молил о прощении и ее саму, пусть даже и сомневался, что она его слышит.

Микейн глубоко любил ее. Она была единственной, кто владел его сердцем, кто принимал всего его целиком – его перепады настроения, его необъяснимые вспышки гнева, его скаредный нрав, даже его жестокость, которая порой обрушивалась на нее. В ее объятиях он нашел свое единственное пристанище. Миэлла понимала, что ее супруг хотел лишь самого лучшего для их семьи, для их рода, для будущего Халендии, и не осуждала его ни за что, сознавая, какой жестокий выбор порой приходится делать, чтобы все это сохранить.

Микейн уставился на закрытые двери спальни.

«Вот как сейчас…»

Несмотря на его страдания, эта жертва уже позволила достичь многого. Весть о постигшем королеву несчастье, о ее мужественной борьбе распространилась далеко за пределы Вышнего Оплота – не только по Азантийе и ее предместьям, но и по всем обширным землям Халендии, от холодных границ Аглероларпока до пыльных рудников Гулд’гула. Теперь народ все сильней сплачивался вокруг своего скорбящего короля. Все былые разногласия сошли на нет.

«Ты просто чудо, любовь моя! Твоя боль сейчас выковывает наше будущее – мое, наших с тобой детей, всех народов этих земель!»

Микейн уже заказал строительство огромной гробницы в ее честь, которая будет вечно украшена лилиями из ее родного Тучноземья. Курящиеся благовония будут постоянно приносить жертву богам от ее имени.

«Это я тебе обещаю».

Тут двери в спальню с треском распахнулись, и из-за них выбежала молодая целительница с пепельно-серым лицом, пронизанным ужасом и забрызганным кровью, пропитавшей и ее одежду. Она бросилась прочь, прикрывая рот и явно пытаясь удержать на месте содержимое своего желудка.

Микейн шагнул было к двери, но та захлопнулась прямо у него перед носом. Внутри промелькнула серая ряса.

«Ифлелен…»

Взмахом руки он подозвал одного из шести Сребростражей – вирлианских рыцарей, охранявших переднюю королевы, и мотнул подбородком в сторону убегающей целительницы. Лицо рыцаря, покрытое алой татуировкой, оставалось невозмутимым. Положив руку на рукоять меча, он отправился вслед за женщиной.

Микейн продолжил расхаживать взад и вперед.

«Никто не должен узнать о том, что происходит внутри». Все эти толпы целителей расстанутся с жизнью, замолчав навсегда. Короткий, резкий крик, донесшийся из коридора снаружи, подтвердил, что эта команда уже исполняется.

Из противоположного дверного проема появился еще один из его Сребростражей – к королю быстрой походкой направлялся капитан Торин. Микейн достаточно хорошо знал капитана, чтобы заметить, как слегка сузились у него глаза, и понять, что это значит. Тот пришел с какой-то проблемой.

Радуясь даже такой возможности отвлечься, Микейн повернулся к нему:

– В чем дело, Торин?

Рыцарь склонил голову набок, показывая, что хочет поговорить с глазу на глаз, вдали от ушей даже своих сотоварищей-Сребростражей. Микейн кивнул и двинулся вслед за ним в сторону.

Отойдя на почтительное расстояние, Торин протянул свернутое послание, принесенное почтовой вороной.

– Только что пришло. Доставлено в королевское гнездо.

Микейн взял крошечный свиток.

– От кого?

– От Братства.

Глубоко вздохнув, он развернул послание и прочел его, хотя по поведению Торина уже понял, что все пошло не так, как планировал принц Мариш.

– Ваш брат жив, – сказал Торин.

– Как я и просил, – пробормотал Микейн. – По крайней мере, хоть в этом мое золото не пропало даром.

Он согласился финансировать это покушение, узнав через посредников, что принц Мариш ищет его помощи в узурпации клашанского трона, обещая в случае успеха прекратить враждебные действия. Это была бы не слишком высокая цена за предотвращение надвигающейся полномасштабной войны. Поэтому Микейн согласился, оплатив Маришу услуги Братства. Хотя, по правде говоря, его не слишком-то волновало, увенчается ли эта затея успехом. Он приветствовал войну, сияя в бою ярче всего.

«А о мире пускай мечтают всякие беспомощные ничтожества».

Амбиции Микейна были куда объемней. Он грезил масштабами всего Венца.

Род Массифов правил Халендией на протяжении многих веков – восемнадцать поколений претендовали на трон до Микейна. Его сын, Отан, станет двадцатым по счету. Микейн не потерпит, чтобы их династия прекратила свое существование. Чтобы сохранить и упрочить ее, он намеревался распространить свое влияние на весь Венец.

И Южный Клаш должен был пасть первым.

– Я вижу, что стараниями Мариша не удалось убить и его дражайшую сестричку… – Микейн смял свиток в кулаке. – Но он пощадил моего брата, как я и требовал. Канте никогда не умрет в неведении, от чьего-то отравленного клинка.

– Возможно. Однако я слышал по другим каналам, что на Канте напали столь же жестоко, как и на остальных. Он мог остаться в живых вовсе не потому, что Мариш уважил вашу просьбу…

Микейн задумался над этими словами. Он знал, что клашанскому принцу ни в коем случае нельзя доверять, и это еще раз подтвердилось.

Торин выпрямился.

– Как бы вы хотели ответить на провал Мариша?

Микейн бросил взгляд на двери спальни. Ему и так было о чем поразмыслить. Наконец он покачал головой и повернулся к капитану.

– Никак.

Глаза того слегка расширились.

Микейн объяснил:

– То, что сестра Мариша выжила и помешала ему занять трон, на данный момент будет для него достаточным наказанием. К тому же ему и впрямь удалось провести людей Братства в самые глубины императорской цитадели. Такие его возможности могут оказаться полезными в предстоящей войне. Так что на данный момент пускай этот ублюдок зализывает свои раны. Позднее мы можем использовать этот его провал как рычаг, дабы заставить Мариша более добросовестно выполнять наши приказы.

Торин склонил голову.

– Воистину мудрое решение, Ваше Величие.

Микейн представил себе физиономию Мариша, полную клашанской надменности.

«Этому пора положить конец».

Припомнилось то, что в буквальном смысле вбили в него – ремнями и розгами – во время суровой учебы в Легионарии.

«Лишь битьем можно выучить собаку повиноваться своему хозяину».

Микейн сжал кулак, предвкушая, как преподаст такой же урок Маришу.

* * *

Со вторым колоколом Вечери дверь спальни королевы распахнулась, тяжко вздохнув мощными петлями.

«Наконец-то…»

Микейн направился к ней, повернувшись спиной к Торину. Они только что обсуждали всякие стратегические вопросы – в основном прикидывали, как ликвидировать последствия предпринятого покушения на убийство. Их ничуть не заботило, что империум обвинит в этой попытке Халендию. Эта попытка оказалась неудачной – вот что в первую очередь требовалось принять во внимание. Этот факт мог выставить Халендию в невыгодном свете, поставив под сомнение ее способность решать поставленные задачи и справляться с возникающими проблемами, что могло нанести ущерб как уже заключенным, так и только намеченным альянсам.

«Хотя все это может подождать».

Когда дверь открылась, на пороге, загораживая обзор, возникла высокая фигура Исповедника Врита.

– Все кончено, Ваше Величие, – печально произнес Ифлелен.

Несмотря на долгое ожидание, Микейн заколебался, вдруг испугавшись входить в спальню. Однако внушительный вес Торина за спиной придал ему сил. Вообще-то он планировал войти один, но вместо этого махнул капитану Сребростражей.

– Ко мне, Торин!

Микейн двинулся дальше, слыша тяжелые шаги рыцаря у себя за спиной. Когда он подошел к Вриту, Ифлелен отступил в сторону, с явным удивлением посмотрев на Торина, однако промолчал и закрыл за ними дверь.

– Как вы обошлись с королевой? – спросил Микейн, проглатывая комок в горле.

– Сейчас увидите.

Микейн заметил пустую кровать Миэллы, разбросанные одеяла. На столе стояла курильница с благовониями, над которой вился одинокий дымок. Он зажег ее этим утром, вознося молитву Матери Снизу.

Дальний угол комнаты был отгорожен темными занавесками, из-за которых доносились приглушенные голоса, сопровождаемые ритмичным хрипловатым посвистыванием.

Микейн не хотел туда заходить.

Врит усилил его тревогу:

– Мужайтесь, Ваше Величие!

Микейн хмуро посмотрел на него.

– Если это плохо кончится…

Он позволил этой угрозе повиснуть в воздухе, хотя прозвучала она еле слышно. У него не хватило дыхания, чтобы придать ей хоть какую-то силу.

И все же Врит склонил голову, принимая на себя всю ответственность.

«Как и следовало ожидать».

Отравила Миэллу рука Микейна, однако это Врит вложил в нее пузырек с рикиновым эликсиром. Ифлелены обещали, что даже при том, что королеву ждет смерть, ребенок не разделит ее участь.

Но этого не произошло.

Этим утром главный придворный целитель Оркан поднял Микейна с постели, сообщив ему, что Миэллу опять едва отвели от края гибели и что она не протянет и дня. Лекарь призвал его прийти и обменяться с супругой последними словами, а также призвать клириков, которые молитвами и помазанием священными бальзамами облегчили бы ей путь к богам.

Однако Микейн сразу же ринулся в подземные глубины Вышнего Оплота, прихватив с собой всех своих Сребростражей, где ворвался в логово Ифлеленов, громогласно требуя присутствия Врита. Это буйство закончилось перед парой высоких дверей из черного дерева, отмеченных символом в виде рогатой гадюки Владыки Дрейка, за которыми скрывалось самое сокровенное святилище Ифлеленов. Даже Сребростражи не решились взломать эти двери.

В конце концов в этом не возникло необходимости. Врит сам вышел навстречу гневу Микейна. Узнав об опасности, грозящей Миэлле, он потребовал, чтобы его немедля отвели к ней, и первым двинулся к выходу. Микейн поспешил следом, но не преминул в последний раз оглянуться на двери из черного дерева, отмеченные зловещим клеймом. Он подозревал, что этот человек что-то скрывает. Какая бы мерзкая алхимия ни отвлекала Врита от его обязанностей, скрывалась она именно за этими дверями. Микейн намеревался все выяснить, но сначала нужно было позаботиться о Миэлле.

Осмотрев королеву, Врит потребовал уединения. Его слова заставили всех удалиться, за исключением пары его коллег-Ифлеленов и горстки целителей. Схватив Микейна за руку, Врит зловеще предупредил: «Если вы хотите, чтобы королева Миэлла прожила настолько долго, чтобы ее ребенок мог появиться на свет, то должны поступить так, как я прошу. Это ее единственный шанс и единственная надежда для вашего ребенка».

Микейн прислушался к этим словам. Он не только боялся потерять дитя, но и опасался, что такая трагедия может плохо повлиять на настроения в обществе. Конечно, во всем можно было обвинить происки Южного Клаша, однако многие наверняка восприняли бы это как наказание богов, а кое-кто – и как свидетельство того, что в немилость у них впал лично Микейн. Смута могла вспыхнуть по новой.

«Я этого не допущу – только не после той жертвы, которую мне пришлось принести».

* * *

Врит подошел к занавесям и протянул руку, чтобы раздвинуть их.

– Держитесь, Ваше Величие. Сейчас вам придется нелегко.

После чего отдернул ткань и взмахом руки велел всем, кто находился внутри, отступить, открывая королю путь к его королеве.

Микейн шагнул было вперед, но тут же резко остановился, силясь осмыслить открывшееся перед ним зрелище.

Миэлла теперь покоилась на новом ложе, сделанном из меди и железа. Она полулежала на спине, почти полностью обнаженная – коротенькое одеяло прикрывало лишь живот, обеспечивая хоть какую-то благопристойность. Однако то, что было открыто всем взорам выше него, могло вызвать лишь ужас и отвращение.

Торин отшатнулся, невольно опустившись на одно колено.

Микейн остался неподвижно стоять, зная, что с этим придется смириться.

Голова Миэллы была запрокинута назад. Из ее бледных губ торчала гибкая трубка. Трубки поменьше оскверняли ее ноздри. Невидящие глаза неподвижно уставились на расписанный фресками потолок. Кто-то обрил ей голову, оставив на ней островки щетины.

И все же Микейн узнал ее. Рука его метнулась ко рту – но не от отвращения, а при воспоминании о том, как эти губы касались его губ, как эти мертвые глаза с любовью смотрели на него, как его пальцы гладили ей волосы, когда ее голова покоилась у него на коленях.

Эти воспоминания повлекли его вперед – один свинцовый шаг за другим. Микейн, не мигая, смотрел вперед на то, что открыл ему Врит, – на свою возлюбленную, какой он ее никогда не видел и не мог увидеть.

Грудная клетка Миэллы была вскрыта, образуя широкий проем, обрамленный распиленными ребрами. Концы их ярко белели в окружении красной плоти, из которой все еще сочилась кровь. Внутри этого проема ходили вверх-вниз легкие, сердце размеренно сжималось и расслаблялось, словно кулак, – вновь и вновь.

Микейн продолжал шажок за шажком продвигаться вперед, словно притягиваемый этим зрелищем.

В больших резервуарах за медным ложем булькала какая-то янтарная жидкость, от которых к разным частям тела Миэллы со снятой лоскутами кожей тянулись еще трубки. Какой-то механический ящик с хрипением качал воздух, и в такт его размеренному постукиванию вздымались и опадали ажурные ткани легких.

– Что ты натворил? – Этот вопрос прозвучал из уст не Микейна, а Торина.

– Мы называем это кровожитницей, – объяснил Врит. – Отныне это устройство будет поддерживать в ней жизнь. Достаточно долго, чтобы извлечь ребенка, когда придет время.

Микейн наконец подошел к ложу вплотную.

Врит повторил то, что уже говорил ему:

– Это был единственный способ.

Микейн медленно кивнул. Потом придвинулся ближе и, нежно взяв Миэллу за руку, крепко сжал ее – выражая ей свою любовь, свою признательность за ее самопожертвование. И мысленно в последний раз обратился к ней: «Будь сильной, моя королева, еще немного!»

Но не успел еще отпустить руку Миэллы, как ее хрупкие пальчики дрогнули и сомкнулись на его руке.

Он не знал, было ли это просто рефлексом, или же где-то в глубине этого измученного тела Миэлла по-прежнему сознавала окружающее, из последних сил пытаясь достучаться до него. Микейн был слишком напуган, чтобы спросить об этом у Врита, слишком боялся ответа. Вместо этого он наклонился и поцеловал вздувшийся живот, прикрытый одеялом, прошептав при этом обещание ребенку внутри:

– Я спасу тебя!