Озвученная Лазарем Зубатовым мысль о лжи во спасение начинала казаться Мите все более… заманчивой? Нет, ничего манящего и приятного в ней не было. Но следовало признать: ложная версия событий выглядела куда убедительнее.

Выбор между плохим и худшим.

На фоне выдуманной версии правда казалась чередой немыслимых совпадений, которые просто не могли случиться. И виной всему был сам Митя.

Не раздавал бы громких обещаний темным сущностям – допрашивал бы сейчас Веру в арестантской.

Теперь же, когда убийцу (ненастоящего) буквально принесли ему на блюдечке (то есть на бамбуковой циновке), мысль эта грозилась окончательно оформиться в отчет об успешном расследовании убийства старушки Зубатовой.

Праведный гнев внутри всячески против этого решения восставал, а холодный расчет, напротив, убеждал, что оно будет наиболее разумным.

Сообщить ли подчиненным истинную подоплеку событий? Но тогда придется рассказать все – с самого начала. С военных событий в румынском Семиградье, где его чуть не похоронило заживо. С участия тьмы в поимке Визионера. И заканчивая бестолковой ночной попыткой забрать настоящую убийцу из рук Смерти. Или лап? Какие у нее там конечности, если они вообще имеются?

Коллектив в Убойном отделе, конечно, замечательный. Понимающий. Возможно, они даже Мите поверят. Но всегда будут держать в уме, что начальник – потенциальный пациент Алексеевской больницы.

Туда его подчиненные в конце концов и доставят. Дружески, добродушно, с уважением и сочувствием. Передачки будут носить… Книги… Играть с ним в шахматы… Хотя нет. Смирительная рубашка как-то не располагает к настольным играм.

И закончит Самарин как коммерсант Павел Барышкин – благостно улыбаясь и не помня, каким манером его забросило за толстые кирпичные стены с корабельными стеклами в окнах.

Открывая дверь Убойного отдела, Митя услышал обрывок фразы и убедился, что добавлять в копилку плохих новостей точно не стоит.

– …слухи нехорошие давно ходят, – закончил Горбунов.

– Что за слухи? – Митя изобразил собранность и деловитость. Кажется, вышло неплохо.

– Приветствую, шеф, – отозвался Семен. – Да мы тут со Львом обсуждаем генерал-губернатора Русланова. Говорят, кресло под ним качается – чем-то насолил столичному начальству. Оттого по всей Москве инспекции.

– Так мы в полиции не одни такие счастливые? – Самарин уселся возле стола Горбунова.

– Проверки идут по всем структурам, – ответил Вишневский. – Инспектируют управу, жандармерию, все городские ведомства и учреждения. Говорят, даже управление культуры не избежало.

– Культуры? – хмыкнул Семен. – Что, струны на балалайках натянуты не по регламенту?

– Что ищут-то? – хмуро спросил сыщик.

– А что им надо? – выразительно отозвался Лев. – Повод. Без него отставка будет выглядеть… недемократично.

– Развели, понимаешь, суету… – негромко пробурчал Семен. – Ты, Митя, лучше про басурманина японского поведай. Говорят, он руки на себя наложил и признался, что убил старушку. Так, что ли?

«Момент истины», – подумал Митя.

Встал, взял кружку и крутанул краник самовара. Струя кипятка ударила в жестяное дно, и оно моментально нагрелось, обжигая пальцы.

Самовар возмущенно шипел и плевался, и Митя сейчас был с ним молчаливо солидарен. Жаль, что не всем позволено шипеть и плеваться в любой момент, когда захочется.

– Похоже на то, – отозвался он, не поворачиваясь к подчиненным. – Помощник консула сообщил, что это японское ритуальное самоубийство. И в записке оставлено признание.

– А я сразу говорил! – Семен хлопнул ладонью по столу. – «Моя твоя не понимай», как же. Пронырливый какой паршивец. А стрелу, выходит, тоже он пустил?

– Не думаю, – отозвался сыщик, старательно размешивая сахар. – Гостиницу слуга в тот день не покидал, это подтверждено.

– А по стреле дело вообще закрыто, – заметил Лев. – Переквалифицировано из покушения на убийство в неосторожное обращение с оружием и завершено ввиду отсутствия стрелка и оружия.

– Тем проще. – Митя уселся обратно возле стола Горбунова, рассеянно погладил кота. – А где Мишка?

– Вопрос на миллион, – усмехнулся Семен. – У Мишки, видать, теперь вольное расписание. Совсем расслабился. Пороть некому.

– Адрес его есть? Где он живет?

– Я тебе запишу. – Вишневский зашуршал документами.

Митя забрал у него листок с адресом и взамен достал из кармана изрядно затертый по краям бланк отказа от претензий на наследство в пользу Магистерия, полученный от господина Мортена.

– Лев, будь добр, отправь это в Магистерий. И приложи к документу фотографию той самой стрелы.

Если Вишневский и удивился, то виду не подал. Лишь уточнил:

– Сопроводительное письмо?

– Не потребуется.

Лев развернул бланк:

– Но он не заполнен.

– Именно.

– Ты все же решил оставить артефакт себе?

– Я пока ничего не решил. У меня еще одна встреча, потом загляну к Мишке. Буду ближе к вечеру.

Выражение «на душе скребут кошки» Митя никогда не понимал. В его детстве кошек в доме не было.

В прошлом году кот появился – и бессмысленная фраза стала казаться еще более нелепой. Сержант Карась скребся по трем поводам: когда просил открыть дверь, когда играл с бумагами на столе и когда «месил тесто» лапами, развалившись на коленях.

Ни один из поводов с крылатым выражением не вязался категорически. А тем более – с нынешним Митиным состоянием.

Скорее, это было похоже на укол рыболовным крючком. Острие тонкое, крохотное, а начинаешь тянуть обратно – и раздираешь небольшую рану в мясо.

А дернуть надо. Иначе никак.

По крайней мере, один человек должен узнать, что именно произошло ночью на кладбище. И какую роль невольно сыграл в этом он сам.

Мрачные стены храма Святого Орхуса нависли сверху, загораживая солнце. Сыщик поднялся по ступеням, и… в этот момент входная дверь с грохотом распахнулась – и наружу вылетел слегка помятый Лазарь Зубатов. Вслед ему неслось исступленное:

– Будь ты проклят! Будьте вы оба прокляты!

Дверь захлопнулась.

– Снова вы? – удивился Митя. – Что произошло?

– А… – Зубатов отряхнул костюм, пригладил волосы и лучезарно улыбнулся. – Небольшое недопонимание. Кажется, отцу Илариону не понравились последние новости о его дочери.

– Да чтоб вас черти жрали, Зубатов! Мы же договорились!

– О, нет. Про Веру я ничего не рассказал, я помню уговор. Речь о второй дочери, о Надежде.

– А с ней что случилось?

– Ничего страшного, как раз наоборот. Э-э… Видите ли… Как бы сказать… Мы с ней сегодня обвенчались.

И Лазарь Платонович выставил перед Митиным лицом правую ладонь, на среднем пальце которой блеснуло обручальное кольцо.

– Вы… что? Зубатов, вы в своем уме вообще? – оторопел сыщик.

– Я благородный человек! Барышня провела ночь в моей постели! Что еще я мог сделать для спасения ее репутации?

– Она ваша родственница!

– Настолько дальняя, что любой счел бы ее пребывание в моей спальне компрометирующим. Несмотря на то, что я и пальцем ее не тронул!

– Вы ее запугали? Принудили?

– Боже упаси, как вам в голову такое пришло?

В ответ Самарин лишь забористо выругался.

– У меня других слов для вас нет, Лазарь Платонович… Вы в любой ситуации своего не упустите, да? – Сыщик понял, что снова начал закипать, а кулаки знакомо зачесались.

– Э-э… – Зубатов примирительно выставил ладони. – Мы уже выяснили, что в драке примерно равны. Послушайте, Самарин, ну что вы так возмущаетесь? Это честная сделка, клянусь! Выгодная для обеих сторон. Вы что думаете – ей безопаснее будет остаться с отцом после того, что случилось? Да он ее угробит, как уже это сделал с ее сестрой.

– А вы, значит, явились как спаситель, на белом коне…

– Мы откровенно поговорили, и она согласилась, что так будет лучше для всех. Она одаренная, я одаренный – это джекпот, как говорят англичане. В монастыре ее толком и не учили, она понятия не имеет, как пользоваться силой. А я могу помочь. И потом: мы оба хотим отсюда уехать, это наилучший вариант.

– И еще вам достанется яхта от бабушки…

– Слишком часто семейные лодки разбиваются о быт. А яхта – судно надежное, крепкое.

– Знаете, а езжайте. Убирайтесь с глаз моих как можно дальше. И по возможности не возвращайтесь в Москву. Я собираюсь усиленно заняться английским боксом.

– Прекрасно! Всегда надо быть в форме, – подмигнул Зубатов. – Придете нас проводить? Завтра в восемь утра, Александровский вокзал. Поезд на Берлин, третий вагон.

– Сгиньте, а? Вы и так мне усложнили все что можно и нельзя было.

– Ухожу, ухожу…

Лазарь Платонович удалился, весело насвистывая. А Митя стоял перед закрытой дверью храма, мучительно раздумывая: как объяснить разъяренному отцу, почему вместо двух дочерей у него теперь не осталось ни одной.

Самарин вздохнул, потянул на себя дверь, сделал несколько шагов… И произнес, глядя в согнутую в молитве спину:

– Отец Иларион, я желал бы исповедаться…

* * *

К Мишкиному дому сыщик добрался уже в сумерках. Как же быстро пролетело время. Слишком много событий для одного дня.

Хозяйка меблированных комнат махнула рукой вдаль, пробормотав что-то про «седьмой нумер».

«Тоска зеленая», – думал Митя, шагая мимо одинаковых коричневых дверей по обеим сторонам длинного коридора. А ведь сам когда-то жил так же.

Из-за дверей тянуло то жареной рыбой, то папиросным дымом, под ноги попадались старые коляски, ящики и стоптанная обувь, в одной из комнат кто-то вяло ругался, в другой плакал младенец…

У «седьмого нумера» Митя тихо постучал. Потом постучал громче. А затем просто толкнул дверь, которая оказалась не заперта.

В Мишкиной комнате царил полный бардак – на полу валялась грязная одежда и порванные клочки исписанной бумаги, на табуретке примостились тарелки с остатками еды, а возле стены лежала в луже подсыхающего чая жестяная кружка. На обоях рядом расплылось коричневое пятно.

Хозяин бардака – в одежде и обуви – лежал на кровати, пребывая, судя по лицу, в безмерной хандре. И на Митино появление лишь буркнул «уходи» и повернулся на другой бок.

– Подъем, Миша, – негромко сказал сыщик. – Хватит валяться.

– Не хочу, – донеслось с кровати. – Отстань от меня.

– Подъем, я кому сказал! – гаркнул Самарин. – Как с начальством себя ведешь!

Мишка подскочил и уселся на постели. Глаза у него были злые, и в них явственно закипали слезы.

– Ты… Я тебя не звал!

– Молчать! – Митя сдернул с протянутой веревки полотенце и кинул в Мишку. – В уборную! Принять душ и привести себя в порядок! Даю семь минут. Время пошло. Я не шучу.

Афремов чертыхнулся, хлопнул дверью и скрылся в коридоре.

А Митя нагнулся, поднимая с пола клочки бумаги. Почерк у Мишки, конечно, чудовищный, взгляд вылавливал лишь обрывки слов: «..любился с пер…», «..ая краси…», «..удешь сча…».

Судя по чудовищному бедламу, младший сотрудник в последние дни сильно страдал, злился и пытался сочинить любовное послание. Но так и не отправил. Почему?

«Потому что получательница сегодня вышла замуж», – понял Митя.

Как же хреново все поворачивается. Видимо, Мишка и впрямь серьезно влюбился.

Афремов вернулся через положенные семь минут – с мокрой головой и все тем же волчьим взглядом.

– Садись. – Митя освободил табуретку от посуды и подвинул к нему. – Рассказывай.

– Да что рассказывать… – буркнул Мишка, стиснув руки между коленями. Потом вскинул голову и спросил отчаянно: – Зачем она так со мной? Почему? Все же хорошо было…

– Я не знаю, Миша, – вздохнул Самарин. – Мне жаль, правда. Она просто сделала выбор не в твою пользу.

– Она даже говорить со мной не стала. Он ее заставил, да? Я его убью!

– Сложновато будет. Он же некромант. Я с ним уже подрался. Вчера.

– И как?

– Нос сломал.

На лице Афремова промелькнуло подобие улыбки.

– Так ему и надо.

– Ты злишься, я понимаю. Это нормально. Но пройдет.

– Она пожалеет. Обязательно пожалеет и вернется.

– Все возможно, – уклончиво ответил Митя. Нет, убеждать Мишку в обратном сейчас бесполезно. Не услышит. Елки, как же трудно подбирать слова. – Ну и что ты расклеился тогда? Допустим, вернется. Куда ты ее приведешь? В этот свинарник?

Сыщик обвел выразительным взглядом комнату и поддел ногой грязный носок. Мишка покраснел до корней рыжих волос.

– Да мне вообще… ничего не хочется делать.

– Никому не хочется, – кивнул Самарин. – Даже в хорошем расположении духа. Но надо, Миша. Так что тащи веник, воду и тряпки. Будем смывать этот позор. Поверь мне, несчастная любовь лучше всего лечится физическим трудом. Да в принципе любой работой.

– Я про службу вообще думать не могу…

– А вот это зря. Нам, Михаил, без тебя нелегко. Сегодня на труп курсанта прислали. Он уронил фотокамеру, а потом его стошнило в кусты.

Афремов едва заметно усмехнулся.

– И потом, – продолжил Митя. – Кого мне вместо тебя на курсы в столицу отправлять? Не Вишневского же. И уж тем более не Семена.

– Какие курсы?

– По киносъемке. В столичной полиции уже начали хроники делать с мест преступлений и весьма довольны. Глядишь, и для нас Ламарк на кинокамеру раскошелится.

– Не шутишь? – подозрительно спросил Мишка.

– Нисколько. Но если ты не хочешь…

– Хочу!

– Тогда дуй за веником.

В Сыскную полицию Самарин вернулся лишь поздно вечером и до ночи составлял отчеты по делу об убийстве Зубатовой, о самоубийстве японского слуги и его посмертном признании.

Путь назад был отрезан. Навсегда.